Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ) - Лаврентьева Оксана - Страница 7

У меня аж в глазах потемнело от страха, когда тот вошел в кабинет смотрительницы твердой поступью и с грозным выражением лица. Мадам, сияя торжествующей улыбкой, тут же всё ему изложила…

Граф выслушал её, не перебивая.

— Оставьте нас, — холодно кивнул он Лидии Францевне, не успев ей даже насладиться своим триумфом.

Экономка быстро выскользнула из кабинета, притворив за собой дверь. Я же осталась наедине с Туршинским, готовая от стыда провалиться сквозь землю. И только тогда, когда гулкий стук её каблуков затих в коридоре, я осмелилась поднять на него глаза.

Мой страх никуда не делся, и я ожидала увидеть надменного, сытого барина с холодными глазами. Но передо мной стоял совсем другой человек! И все же он был «Вашим сиятельством», а я просто Настасьей…

Только сейчас я поняла, насколько он высок. Ведь он смотрел на меня сверху вниз, отчего моя уверенность, и без того шаткая, растаяла словно дымка под порывом осеннего ветра.

Неожиданно он прошелся по кабинету, небрежно, с какой-то львиной грацией. После чего Туршинский отодвинул стул и занял место за моим же столом, будто это был его собственный кабинет…

Его темно-русые волосы были слегка волнистыми и кое-где непослушно падали на высокий лоб. Широкие скулы придавали его лицу суровое выражение, и это впечатление лишь усиливал прямой, благородный нос. И только красиво очерченные, нежные губы выбивались из этого образа.

Граф поднял на меня взгляд… Глубокие, пронзительные, почти черные глаза будто прошили меня насквозь, но в них я не заметила ни капли гнева. То был испытующий взгляд человека, который привык искать истину и потом выносить приговор.

— Ну-с, мадемуазель Вяземская, — произнес он наконец низким спокойным голосом. — И что же вы можете сказать в свое оправдание?

— Ничего. Но я… я прикажу вычесть из жалованья кухарки пять рублей за её самоуправство, — говорю я, опустив глаза.

— Во столько вы оценили её приварок?!

— Тогда… восемь рублей, — поправляюсь я, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. — Ваше сиятельство, если вы полагаете, что я немедля уволю её… то напрасно ждете сего! Всякому человеку подобает дать шанс на исправление! А уж Марии Пантелеевне, моей кровной тетке, и подавно! Такой искусной стряпухи, как она, вам более нигде не сыскать!

Глава 11

Я уже мысленно приготовилась к допросу с пристрастием, но граф вдруг устремил взгляд в окно, залитое багряными отсветами заката.

Он сидел, откинувшись в кресле, а его руки расслабленно лежали на подлокотниках венского стула. И вся его поза говорила о спокойствии и даже умиротворении. Но разве он не должен был сейчас рвать и метать? Ведь я опять посмела ему надерзить.

— Да, такие раны долго затягиваются... Чужой человек может оскорбить вашу честь, оклеветать имя… но такие обиды забываются, а когда предает свой — это рана на всю жизнь, — тихо, почти задумчиво произносит Туршинский. — И все же я на вас положился, мадемуазель Вяземская, вы же не оправдали моих надежд.

Последние слова графа будто повисли в воздухе. Они ударили меня словно хлыст, ведь он прошелся прямо по живому. Но вместо робости во мне вдруг вспыхнул отчаянный ослепляющий гнев.

Да, тетка поступила подло! Да, я готова была вцепиться ей в волосы от злости! Но мысль о том, что её, старую, вышвырнут на улицу, заставила меня забыть и про гнев, и про осторожность.

— Ваше сиятельство! Да, вы правы, близкие ранят больнее всех! Но разве это повод предать их в беде? Она — моя кровь! И я не позволю выгнать её на улицу, как старую собаку!

Я выпалила это почти не дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Закончила и с ужасом поняла, что вот теперь-то я точно нарвалась на увольнение.

Но... граф не рассердился! Во всяком случае, мне так показалось. Он лишь откинулся на спинку стула, и в его темных глазах промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Хм… любовь и долг — это опасная смесь, мадемуазель Вяземская. Она либо возвышает, либо губит. В вашем случае… похоже, возвышает.

От волнения у меня пересохло во рту, ведь я не ожидала ничего подобного. Ни в этот раз.

— И как это понимать, господин граф?

— А что здесь непонятного? Подготовьте для проверки все ведомости, господин Карпов их тщательно проверит.

— Ваше сиятельство, так я могу остаться в приюте?! — выдыхаю я потрясенно.

— И не только вы. Кухарка тоже останется, — произнес граф, поднимаясь. — Но запомните, еще один подобный случай — и ответить придется вам обеим. А сейчас я даю вам последний шанс. Не заставляйте меня жалеть об этом.

Пружинистым шагом граф Туршинский вышел из кабинета, оставив меня в растрепанных чувствах…

Я достала из стола все ведомости. Еще раз хорошенько всё проверила и положила обратно с успокоившимся сердцем, после чего ноги сами понесли меня из этих казенных стен.

Наконец-то домой… Хотя, какой теперь дом?! Наверняка тетка встретит меня сейчас с упреками и слезами…

Я почти уже миновала узкую лестницу, ведущую вниз, как вдруг оттуда, из полумрака, донесся чей-то тихий всхлип. Отчего мое сердце, и без того измученное, сжалось в комок.

Лазарет…

Я тут же свернула за угол и толкнула плечом тяжелую дверь.

Меня обдало знакомым, сладковато-тяжелым воздухом — смесью лекарств и карболки.

Там, в конце длинной палаты, на койке, освещенной лунным светом, клубочком лежал мальчик. Худенький, словно тростиночка, на вид ему было лет семь, не больше.

Он плакал, уткнувшись лицом в подушку, почти беззвучно, будто не требуя к себе никакого внимания. Один. В темноте, потому что ни одна сиделка не рискнула оставить здесь зажженную свечу.

У меня ком подступил к горлу.

Этим детям и так несладко. Но быть больным сиротой… это уже последняя, самая горькая степень отчаяния! Каково ему лежать здесь, в потемках, и знать, что его плач по большому счету ни для кого не важен?!

Я сделала шаг вперед, и пол предательски скрипнул. Мальчик вздрогнул и притих, затаившись.

— Не бойся… — прошептала я, садясь на краешек кровати и осторожно касаясь его горячего лба. — Я здесь. Я никуда не уйду.

И в тот же миг все мои собственные беды — и гнев графа, и страх увольнения, и глупая тетка, показались мне такими мелкими и ничтожными. Потому что в этой темноте плакал несчастный ребенок. Ему было больно и одиноко, а это гораздо страшнее.

Я зажгла свечу и посмотрела на прикроватную тумбочку в надежде увидеть там пузырек с сиропом из корня алтея и хинин в порошках. Но вместо этого там одиноко лежал лишь лакричный стручок, который давали детям жевать при ангине…

К сожалению, Лидия Францевна была не только честной, но и очень прижимистой. А иногда её экономия вызывала искреннее негодование. Вот как сейчас, например.

Как можно было экономить на больных детях?! Неужели она не понимала, что лекарства для детского приюта — это не прихоть, а вопрос жизни и смерти?! Она же, чтобы не вызывать недовольство начальства, экономила на всех и на всём…

Я перерыла весь лазарет, но нашла-таки припасенные на пресловутый черный день порошки с хинином и один из них дала мальчику. А уже к утру у Феденьки спал жар, и ему стало гораздо лучше. Но меня это не остановило: я твердо решила попасть на прием к графу Туршинскому и попросить у него денег для нашего лазарета.

А корень солодки Лидия Францевна пускай сама жуёт!

Глава 12

Осень в Мологе стояла почти пушкинская. Золотая, тихая, пронизанная светом и легкой грустью.

Воздух был холодным и прозрачным. Каждый вдох обжигал легкие и бодрил, словно глоток крепкого эспрессо. М-м-м эспрессо… как же давно я его не пила!

Я шла по немощеной улице, и ноги мягко утопали в ковре из алых и багряных листьев. Клены и березы, словно соревнуясь друг с другом, пылали на солнце, отбрасывая тени на бревенчатые домики с резными наличниками.

Дым из печных труб тянулся к небу тонкими молочно-сизыми столбиками. Его запах был насыщенно-древесным, чуть сладковатым и невероятно уютным.