Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 14

Я соврала, ведь такие подробности ниоткуда не следовали. Впрочем, полицмейстер, который не озаботился расследованием, этого не заметил.

— Кто ещё желал смерти графини Ожеговой? У неё были враги? Дети, страстно желавшие наследства? Муж? Любовник? Брат? Может, она обижала прислугу? Или что-то иное? — быстро принялась перечислять я.

Полицмейстер хлопал глазами. Какой-то шорох раздался за спиной, но я не обратила внимания, продолжая давить. Подумала, что адъютант пытался прокрасться к двери, чтобы сбежать. Тем более что услышала его задушенный всхлип спустя мгновение.

Иван Ефимович покраснел как варёный рак. Его круглое лицо стало как будто бы ещё одутловатее.

— Вы ничего не расследовали. Нашли на кого повесить вину, и всё. Опорочили честное имя купца третьей гильдии, — припечатала я. — Вот, всё же ответьте мне. Зачем Игнату травить покупательницу? Какая выгода? А чем её отравили, вы хотя бы знаете? Мало ли почему появляются пятна... Может, переела сладостей или апельсинов.

Я понимала, что моя речь выходит за рамки девятнадцатого века. Что мотив убийства — это сложная категория, и криминалистику в 1891 году ещё не изобрели. Но не могла молчать, ознакомившись с делом. С этими тремя жалкими листками, из-за которых была разрушена не одна жизнь. Негодование захватило меня с головой, и я утратила контроль.

Полицмейстер раздражал до нервной дрожи, я смотреть на него не могла без отвращения.

— Вы... — зашипел Иван Ефимович, сузив глаза. — Я вас!.. — потряс он рукой. — Вместо мужа на каторгу отправлю... вы!.. как вы смеете, да кто вы такая… — плевался он слюнями, пока я стоически выслушивала поток бреда и ругани.

— Что здесь происходит?

А вот незнакомый раздражённый голос, раздавшийся за спиной, заставил вздрогнуть уже меня.

Я обернулась.

Глава 16

В захламлённый кабинет вошли двое мужчин. Я припомнила едва уловимый шум за спиной и аханье адъютанта. Наверное, они стояли здесь уже какое-то время и подслушали часть разговора.

Багровый полицмейстер с удивительной лёгкостью вскочил на ноги и вытянулся по стойке. Я осталась сидеть, бросая на незваных гостей быстрые взгляды из-под опущенных ресниц. Один — явно начальник толстяка. Он носил мундир такого же цвета, но сидел он на нём совершенно иначе. Поджарый, сухой, лет под шестьдесят, с короткой стрижкой и осанкой, которой могли бы позавидовать юнкера. Черты лица — резкие; нос с горбинкой, узкий подбородок. Начальник, вне сомнений. Лет сорок муштры прошли не зря.

А вот второй…

Я задержала на нём взгляд чуть дольше, чем следовало. Не специально. Просто такое лицо трудно было пропустить. Лет тридцати с небольшим, высокий, широкоплечий, сдержанно элегантный. Волосы — тёмные, аккуратно приглаженные, без излишнего блеска, лицо бледное, чисто выбритое, с резкими скулами и прямым, уверенным подбородком.

Но главное — глаза. Серые, холодные, пронизывающие насквозь, как у тех, кто привык оценивать, приказывать и не сомневаться. Одет мужчина был безупречно: тёмный сюртук идеальной посадки, дорогая сорочка, жилет с серебряной цепочкой часов, аккуратный галстук-аскот*. Не было ни одной детали, которая выдавала бы тщеславие, но каждая вещь говорила о высоком положении.

— Что здесь происходит? — вновь спросил поджарый мужчина постарше. — Крики были слышны в коридоре.

— У сударыни истерика, Ваше превосходительство, — растянул губы в натужную улыбку полицмейстер и развёл руками, заговорщицки подмигнув начальству: мол, что с бабы-дуры возьмёшь. — Вдова она. Муж её сперва покупательницу убил, а потом сам... того... — и он совершенно вульгарно изобразил ладонью характерный жест, проведя по шее.

Видит бог, я не хотела устраивать сцену. Потому и не стала влезать вперёд полицмейстера, всё же начальник обращался к нему. До последнего не собиралась жаловаться, силы были неравны: слово Ивана Ефимовича, сотрудника полиции, и моё слово — разорённой вдовы под следствием.

Но глумление полицмейстера перевесило все прочие доводы рассудка. Я медленно поднялась и развернулась всем корпусам к мужчинам, застывшим в дверях. Дальше они просто не могли протиснуться, проход между горами неразобранных папок, коробок и завалов был очень узким, предназначался для одного человека.

— Не было никакой истерики, Ваше превосходительство, — я понятия не имела, как зовут начальника, поэтому воспользовалась обращением полицмейстера. — Позвольте представиться: Вера Дмитриевна Щербакова, вдова купца Игната Щербакова.

Поджарый старик нахмурил побелённые сединой, кустистые брови, усердно припоминая. Но совершенно очевидно он понятия не имел, кто я такая.

— Я пришла к Ивану Ефимовичу, чтобы ознакомиться с делом против покойного мужа, его обвиняют в убийстве, — торопливо продолжила я, понимая, что времени до взрыва полицмейстера всё меньше и меньше, — и обнаружила, что дело совершенно не расследовалось, а обвинения против невиновного человека довели его до смерти!

За спиной раздалось сипение: это толстяк судорожно хватал ртом воздух, чтобы разразиться бранью.

— Сударыня, — поджарый старик смерил меня уничижительным взглядом, — вы понимаете, о чём говорите? В чём упрекаете человека на государевой службе.

— Судите сами, — я фыркнула, ловко схватила со стола папку и сунула начальнику под горбатый нос. — Четыре месяца расследования, а тут и десятка листов не наберётся. Вы, верно, слышали нашу беседу? Я задавала обыденные вопросы, на которые у Ивана Ефимовича нет ответов. Поэтому да, я прекрасно понимаю, что говорю.

По лицу начальника поползли багровые пятна. Схватив папку, он смял её и метнул в полицмейстера убийственный взгляд.

— Это что такое?! — загремел, сотрясая воздух кулаком и несчастной папкой. — Вы за что жалование получаете? Лишу всех надбавок до конца года!

Ругаясь, мужчина почему-то изредка косился на своего спутника, а вот на полицмейстера смотреть избегал. Впрочем, в бумаги по делу он тоже не вчитывался, сразу после моей жалобы перешёл на крик.

— Да я... да я, Карл Филипович... — кое-как вытолкнул из себя толстяк. Краснота на его лице сменилась нездоровой бледностью. — Лжёт она, напраслину на меня возводит!

Его взгляд также бегал с начальника на незнакомца, который как раз глянул на полицмейстера так, что тот поёжился и подался назад, захлопнув рот.

— Карл Филиппович, подожду вас в коридоре, — произнёс мужчина, ухмыльнулся напоследок, окинул взглядом беспорядок и вышел за дверь.

С его уходом атмосфера лишь накалилась. Начальник стремительно подошёл к Ивану Ефимовичу и схватил за грудки, начал трясти с такой силой, что ткань мундира натянулась и жалобно затрещала.

— Ты, пропитая рожа, будешь ещё меня подставлять?! — бушевал начальник, пока полицмейстер лишь хрипел, а адъютант пытался слиться со стеной.

Я же не знала, куда себя деть.

— Этот шельмец вхож в дом Великого князя! А если он всем станет про московскую полицию рассказывать?! — Карл Филипович продолжал орать, брызжа слюной.

— Ей-богу, я ж не знал, Ваше превосходительство, вот вам крест, — жалко оправдывался полицмейстер.

Вскоре буря затихла. Начальник растерял свой пыл. Он брезгливо разжал руки и вытер ладони о мундир, попутно его пригладил. Насупил кустистые брови так, что они налезли на глаза, и строго зыркнул на Ивана Ефимовича.

— Вот что! Дело чтоб закрыл за неделю! Никаких проволочек, ничего слышать не желаю. Не закроешь — в будку городового отправишься.

Даже не взглянув на меня, начальник резко развернулся, щёлкнув каблуками, и, чеканя шаг, покинул кабинет. Взбешённый полицмейстер посмотрел на меня, едва дождавшись, пока старик скроется в коридоре.

— Ну, благодарю, сударыня, удружили, — прошипел он. — Будьте покойны, к четвергу закрою дело, и от клейма жены убийцы вам уже не отмыться. Это же надо, разорались, когда в отделение явился этот проходимец.

— Кто? — сиплым голосом переспросила я.