Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 29

— Не могу знать, — он поправил лацканы чёрного сюртука. — Записку от полицмейстера я получил лишь накануне. Субботин рассчитывал застать вас дома, но не смог ждать.

Не знаю, послышался ли мне в его вопросе проблеск интереса, но я решилась пояснить.

— Как жаль, что мы разминулись с Николаем Алексеевичем. Утром я ездила осматривать складские помещения, что достались в наследство.

— Кхм?

— И обнаружила там целую типографию. Сторож рассказал, что прежний арендатор разорился, не смог выплатить долг и потому оставил станки и всё остальное.

Пока я говорила, мы поднялись по лестнице и вошли в здание городской полиции. Сегодня здесь было необычайно людно, несмотря на раннее утро — служба только началась — в коридорах толпились полицейские, кто-то громко требовал секретаря, кто-то — бумагу и чернила.

— Присутственный день, — пояснил Урусов. — Будут выслушивать жалобы недовольных подданных.

— Я бы тоже пожаловалась, мы успеем после допроса? — усмешка вышла нервной, выдавая волнение.

— Зависит от того, как всё пройдёт, — без улыбки отозвался князь, ничуть меня не успокоив.

Мы прошли сквозь довольно плотную толпу к лестнице и поднялись на второй этаж в кабинет полицмейстера. Я приготовилась лавировать самой, но неожиданно оказалось, что рядом с князем это не требовалось.

Урусов двигался вперёд так уверенно, что люди сами расходились, уступая ему дорогу. Я старалась не отставать, но, признаться, немного терялась среди этого гомона. Когда толкотня становилась особенно ощутимой, Урусов почти незаметно подхватывал меня под локоть или чуть смещался так, чтобы заслонить своим плечом.

Всё это выглядело не как особая забота, а как что-то естественное для него, привычное.

Я отметила это почти с досадой: как легко, будто невзначай, он создавал вокруг ощущение защищённости. И как неловко приятно мне было от этого — слишком приятно. И слишком глупо.

Морозов уже дожидался нас в кабинете. Я обомлела, переступив порог: от хаоса прошлого посещения не осталось и следа. Ни разбросанных папок, ни высоток из документов, ни беспорядка. Идеальные чистота и порядок, словно кто-то провёл генеральную уборку прямо перед нашим визитом.

Вспомнив несчастного адъютанта, я поняла, что догадываюсь, кто именно отдраивал кабинет начальника. Да и сам Морозов выглядел иначе: мундир выстиран и выглажен, редкие волосы вокруг залысина на макушке напомажены и уложены, лицо совсем не одутловатое, без следов злоупотребления алкоголем.

— Смотрите, Вера Дмитриевна, принарядился ради вас, — хищно оскалился Урусов.

— Скорее, ради вас, — отозвалась я с упавшим сердцем.

— Проходите, присаживайтесь, — сухим кивком поприветствовал князя полицмейстер.

На мне он задержал взгляд надолго, но ничего не сказал, только сглотнул особенно тяжело, отчего дёрнулся кадык.

Признаюсь, столь грандиозное преображение меня изрядно нервировала. Я чувствовала, что перемены не к добру, но что толку сотрясать воздух? Потому молча прошла и села на стул, любезно отодвинутый Урусовым.

Князь же передвигался по кабинету с грацией хищника, затаившегося перед прыжком. Устроившись на стуле и закинув одно колено поверх другого, он с ленцой откинулся на спинку и спросил надменно.

— И что же послужило поводов для вызова нас сегодня?

Морозов едва заметно побагровел. Выдержки ему хватило ненадолго.

— Я уполномочен сообщить, что Щербаковой Вере Дмитриевне будет предъявлено официальное обвинение... — скрипя зубами от злости, полицмейстер принялся читать по бумажке, а у меня сердце ухнуло в пятки. — И мы будем требовать заключить её под стражу...

— Что?.. — со свистящим шёпотом я подалась вперёд, жадно хватая воздух.

И была остановлена жёсткой рукой князя.

Поза его перестала быть расслабленной, с лица ушла всякая непринуждённость. Он смотрел на Морозова с такой невероятной, дикой смесью презрения и ледяной ненависти, что, клянусь, воздух в кабинете похолодел.

— И на каком же основании? — спросил Урусов.

Морозов не удостоил его и взглядом, продолжил бубнить по бумажке, сжимая её обеими ладонями так сильно, что лист пошёл некрасивыми трещинами и заломами. Он говорил что-то про сговор между супругами, про пошатнувшиеся дела в лавке, про то, что у меня и Игната была возможность совершить злодеяние...

Он сделал крохотную паузу, чтобы перевести дыхание, и Урусов сказал ему очень ласково.

— Я вас сгною.

Полицмейстер побагровел.

— Вы не удосужились опросить родственников покойной графини, иначе бы знали, что до сих пор её наследство не было принято, потому как идёт жесточайший спор. В своей филькиной грамоте вы забыли указать, как Вера Дмитриевна — малообразованная женщина, скромная помощница своего супруга — могла изготовить то, что погубило графиню Ожегову. Это помимо того что вы не упомянули название сей таинственной субстанции.

Урусов монотонным, хлёстким голосом перечислял изъяны документа, который был зачитан нам полицмейстером.

— Решили состряпать на коленке дельце побыстрее, да? Надеялись, что суд проглотит не жуя? Что успеете, пока я к нему не приступился? Но вы ошиблись, голубчик, я каждую вашу строчку разберу, каждую подпись, каждую запятую — и утоплю вас в них.

Урусов склонил голову чуть набок и улыбнулся.

— За это обвинение вы сами пойдёте под суд. Клевета на честную женщину, подлог, офицерское несоответствие... Да вы позорите свой мундир, Морозов. И когда я закончу, вас не возьмут даже дворником в захудалом сибирском поселении.

Я сидела тихо, не смея шелохнуться. Я ожидала, что полицмейстер от подобного запала стушуется. По правде говоря, Урусов так давил, что я поневоле начала втягивать голову в плечи. Так говорить мог только человек, привыкший ломать других без тени сомнения.

Но Морозов меня удивил. С трудом он отвёл от лица князя взгляд и посмотрел прямо мне в глаза.

— На вашем месте я бы подыскал нового защитничка. Ваш нынешний брата родного спасти не сумел, а ведь также хорохорился.

Глава 31

Я замерла, вцепившись ладонями в стул, потому что на мгновение представила, как Урусов в бешенстве накидывается на Морозова с кулаками или вызывает на дуэль. У князя сделалось такое лицо, что я поняла: он вполне способен на это.

Полицмейстер был явно доволен своим выпадом. У него даже руки перестали дрожать, и он откинулся на спинку и сложил их замком на животе, поверх которого, как на барабане, туго натянулся форменный мундир. Его маленькие глазки сверкнули торжеством: вот, мол, нашёл уязвимое место.

— Осторожнее, Морозов, — голос Урусова прозвучал низко, без намёка на прежнюю показную холодность. — Вы играете с огнём, а дровишек подбросили больше, чем способны унести.

Он наклонился вперёд, и я видела, как напряглись мышцы на его скулах.

— Отдам вам должное, блестящая попытка. Но, увы, не удалось.

Полицмейстер дёрнулся, будто хотел что-то возразить, но слова застряли у него в горле. В тот миг я остро почувствовала: для этих мужчин я всего лишь повод, спичка, от которой они могут разжечь пожар.

Урусов стремительно вскочил на ноги и с такой силой дёрнул, поправляя сюртук, что ткань жалобно затрещала.

— Предъявляйте обвинение, ежели угодно. В суде я размажу вас как грязь, — процедил князь сквозь зубы и, не глядя, протянул мне руку.

Откровенно говоря, он пугал меня ничуть не меньше полицмейстера. Может, и больше, но оставаться в кабинете наедине с Морозовым я не желала и потому вложила в ладонь князя свою, закованную в перчатку, как в броню.

В коридор мы буквально вылетели, но лестнице сбежали, и мне пришлось недовольно зашипеть, чтобы остановить князя: из-за неудобной обуви я за ним не успевала. Он поморщился, но замедлил шаг, и здание мы покинули уже чинно и благородно.

У меня сердце стучало, как после гонки. И дышала я тяжело, словно бежала долгое время. Урусов же, наоборот, выглядел так, словно повстречал призрака. Или сам им стал: мертвенно-бледный, как статуя, вырезанная из мрамора. На лице ни кровинки, живого в нём в тот миг оставалось только одно: тёмные глаза, полные такой глухой злобы, что мне становилось не по себе.