Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 3

И четыре месяца назад умерла при странных обстоятельствах одна из покупательниц, а за день до этого она приобрела в лавке Щербаковых мыло. Так купец с женой стали главными подозреваемыми по делу об убийстве. Торговать им, естественно, запретили, имущество арестовали, забрать товар не позволили.

Игнат Щербаков не выдержал позора. Сорок пять дней назад он совершил постыдный поступок, оставив жену в одиночку со всем разбираться.

Я поежилась и невольно растерла ладонью горло. За такую трусость захотелось воскресить недотепу-муженька и придушить голыми руками! Неудивительно, что Вера начала прикладываться к бутылке...

— Так что ваше прошение отклонено, — заметив, что я закончила читать, сказал полицмейстер. — Придется с кредиторами рассчитываться как-то иначе, лавку продать вы не сможете.

Еще и долги.

— И вы лично решили мне об этом сообщить? — сладко улыбнулась я. — Как благородно.

Лицо мужчины пошло бурыми, некрасивыми пятнами. Он явно не ожидал от меня ни сарказма, ни прямоты.

— Обязан был, — буркнул, раздраженно застегивая портфель. — По долгу службы. И чем зубоскалить, вы бы лучше о своем незавидном положении подумали. Торговать вам запрещено. Лавку продать — тоже. Долги, стало быть, взыскивать будут. Кто — через суд, кто иначе… — проговорил полицмейстер с сардоническим удовольствием.

— Не тревожьтесь, как-нибудь расплачусь.

Он многозначительно на меня покосился.

— Ну, да. Женщина вы молодая, резвая... как-нибудь уж устроитесь. Жаль, пьющая.

От негодования свело даже скулы, и губы словно окаменели.

— Подите прочь, сударь! — воскликнула я, выпрямившись.

Меня тут же повело в сторону, и головная боль напомнила о себе. Все же следовало быть осторожнее, тело бедной Веры страдала нынче похмельем.

— Да и еще и гордячка, — хмыкнул мужчина. — Да-а. С таким норовом угодите прямиком в долговую яму. Напрасно вы так, я ж к вам по-хорошему тогда после отпевания подошел...

Ясно! Этот хам, позорящий честь мундира, подбивал к Вере клинья прямо на похоронах мужа. Уму непостижимо!

— Всего доброго, — процедила я сквозь зубы и отвернулась, показав, что разговор окончен.

Да и смотреть на полицмейстера после всего услышанного было противно.

— И вам не хворать. Еще пожалеете, что прогнали Ивана Ефимыча.

Хоть одна польза от разговора нашлась. Я узнала его имя.

Глава 4

Когда за полицмейстером закрылась дверь, я впервые смогла повнимательнее рассмотреть комнату, ведь во время разговора все внимание было направлено на мужчину. А еще я постоянно одергивала себя, чтобы не использовать привычные слова, которые здесь будут чужды уху. Как я понимала, у Веры Щербаковой уже были большие проблемы с местной властью. Не стоило усугублять.

Хотя все оговорки и нелепицы можно будет свалить на ее алкоголизм. Как удобно!

Гостиная представляла собой печальное зрелище. Остатки былой роскоши, — так бы я ее окрестила. С первого взгляда становилось ясно, что здесь живут люди, у которых когда-то были деньги, и они пытались обставить комнату с претензией.

Но те времена давно прошли, и теперь на меня смотрели выгоревшие портьеры, некогда бордовые, выцветшие обои, местами отошедшие от стен, с проступившими в уголках желтыми пятнами сырости. Узор на ковре давно стерся, на нем даже виднелась протоптанная до низкой софы дорожка. На диване лежали продавленные подушки с блеклой бахромой, подлокотники были затерты до дыр и сальных пятен.

Подходить к ним не хотелось.

Боже, здесь ведь могут водиться клопы! Блохи, муравьи, тараканы, да кто угодно... Возникло острое желание залить все помещение дезинфицирующим раствором.

Подумав об этом, я хихикнула. С какой-то точки зрения именно этим и занималась Вера.

Дезинфицировалась.

Жаль, внутри, а не снаружи.

Прекратив нервно смеяться, я продолжила оглядываться. Рядом с софой стоял круглый столик, шатающийся, с поцарапанной поверхностью, покрытой вышитой салфеткой. Старый буфет, запертый на ключ, казался самым ухоженным предметом — возможно, потому, что внутри еще хранились чайный сервиз и позолоченные бокалы. Наверное, приданое бедняжки. Удивительно, что от них еще не успели избавиться.

Не желая никуда садиться и ничего касаться, я подошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу, едва не застонав от облегчения. Голова продолжала нестерпимо болеть. Снаружи под низкими облаками серел город. Узнать бы, какой. Я не видела ничего, что дало бы мне подсказку.

Какой город и какой год. Да. Можно начать с этого.

— Барыня? — толкнув дверь плечом, в гостиную вошла Глафира. — Ушел полицмейстер-то? — спросила она так, словно не слышала, с каким грохотом тот закрыл дверь.

Странно, что потолок не отвалился. Судя по состоянию гостиной, все здесь дышало на ладан.

— Ушел.

— Чего хотел-то?

Я неопределенно пожала плечами. Мне своих мыслей пока достаточно, не хочу вновь слушать ее причитания.

— Скажи не лучше, Глаша, газету уже приносили?

— Какую газету? — она захлопала глазами. — Мы ж давно не выписываем ничего. Еще барин-покойничек полгода назад запретил, — и она благочестиво перекрестилась. — Али забыли? Ох, барыня…

— Цыц, — прервала я ее, пока Глафира не затянула причитания, уже набившие мне оскомину.

Она обиженно насупилась и буркнула.

— Завтрак накрыла я. Идите, что ли.

Даже газеты перестали выписывать. Дела, наверное, совсем скверно шли у Щербаковых. Черт, и как мне узнать, какой сейчас год? Как мне вообще что-то выяснить?..

— Не хочу есть, — прервав невесёлые размышления, сказала я Глафире, которая выжидательно на меня смотрела.

— Не дело так, барыня. Откуда ж силы вам брать? Да и сготовила я уже, что добру пропадать?..

Определенный смысл в ее словах был. Ладно, попробую съесть пару ложек каши, например, или кусок черного хлеба. И посмотрю, не вернется ли тошнота.

По уже знакомому коридору мы прошли в соседнюю комнату, которая носила гордое название столовой, но из мебели там был, собственно, только огромный обеденный стол да два стула. И больше ничего.

В нос ударил запах чего-то жирного, жареного. На столе меня уже ждали плавающие в жире блины, миска гречневой каши с золотистой поджаркой, румяные котлеты, сало, пузатая маслёнка и белый мягкий хлеб. В довесок к этому шел заварочный чайник, окруженный кусковым сахаром, розетками с вареньем и медом.

Ну и ну.

На миг уже в который раз я лишилась дара речи. Так Вера еще не такая пухлая, как могла быть, когда такие разносолы на завтрак подаются! И как-то это пищевое разнообразие не вязалось с бедственным положением семьи. Лучше бы на хлебе экономили, чем на газетах.

Глафира мой ступор истолковала по-своему.

— Простите, барыня, Сонька-дура не поспела пирожки сготовить.

Ну, да. Их-то не хватало.

— Так, — произнесла я и замолчала, не зная, с чего начать. — С завтрашнего дня я буду завтракать овсяной кашей. Черным хлебом и сыром.

Странно, что мой жесткий голос вызвал лишь тишину. С нехорошим предчувствием я повернулась к Глафире: у той в глазах от ужаса стояли слезы, и она явно набирала в грудь побольше воздуха, чтобы начать возражать.

— Молчи, — сказала я строго. — Не желаю ничего слушать. Лучше ступай да раздобудь мне газету. Больше никаких разносолов, будем питаться скромно. Это какие деньжищи! — воскликнула я не сдержавшись.

— Так какие деньжищи, барыня? — отмерла Глафира. — Это благодетель ваш все привозит, мы ни рублика за них не уплотили. Да и Сонька сготовила сразу, чтобы Степана Михалыча попотчевать, когда к обеду явится.

Ага. Значит, жениха Веры зовут Степан Михайлович. И он с барского плеча подкармливает молодую вдову. Еще и водкой поит, по всей видимости.

Все лучше и лучше.

Прищурившись, я посмотрела на Глафиру. Даже мысли о еде отступили на второй план.