Училка для бандита (СИ) - Дали Мила - Страница 15

Я укладываю ее на спину, на мягкую шкуру. Встаю на колени между ее ног. Аня сама раздвигает их, приглашая меня, ее глаза не отрываются от моих. Она уже влажная, готовая меня принять.

Я вхожу в нее. Медленно, на сантиметр. Аня выдыхает. Я замираю, давая ей привыкнуть. Чувствую, как ее внутренние мышцы сжимаются вокруг меня, обхватывают, принимают.

Начинаю двигаться. Беру ее так, как всегда хотел, — полностью, без остатка, вбивая в нее свою страсть. Аня царапает ногтями мою спину. Малышка хочет того же, что и я — полного забвения, полного растворения друг в друге.

Чувствую, как ее тело напрягается, как приближается ее пик. Это заводит меня еще сильнее. Делаю последний, самый глубокий толчок, и Аня кричит. Не голосом, а всем телом. Ее выгибает дугой, и волна наслаждения сотрясает ее тело. Ее разрядка становится моим спусковым крючком. С глухим гортанным рыком я изливаюсь в нее, падая в белую слепящую бездну.

Выхожу из Ани и тут же прижимаю к себе, укрывая нас обоих пледом. Она сворачивается калачиком у меня на груди, ее дыхание становится ровным и глубоким. Она засыпает.

А я лежу и смотрю на догорающие угли. Слушаю ее дыхание. И понимаю, что за этот момент, за эту женщину, за этот наш маленький рай я убью любого, кто посмеет его отнять.

Наши ночи полны нежности и яростной страсти. Мы любим друг друга так, словно каждый раз — последний. Голодно, отчаянно, исступленно. Я хочу впитать ее в себя, раствориться в ней, стать с ней одним целым, чтобы ни одна сила в мире не смогла нас разделить. Потому что только с ней я чувствую себя живым. По-настоящему живым. Я забываю, кто такой Цербер. Здесь я просто Дамир. Ее Дамир.

Я вижу, как Аня расцветает. Как на ее щеках появляется здоровый румянец. Она много смеется — звонко, заразительно. Она поет какие-то свои незамысловатые песенки, когда готовит нам еду. Она… счастлива. И от ее счастья я сам становлюсь счастливым. Впервые в жизни.

Я почти забываю о том, другом, мире. Но этот мир сам напоминает о себе. Вечером, когда мы сидим на террасе, укутавшись в один плед, и любуемся, как солнце тонет в багровом мареве за горными вершинами, раздается резкий чужеродный звук. Мой спутниковый телефон — единственная нить, связывающая этот рай с адом. Аня вздрагивает. Я отвечаю на звонок. Это мой человек на связи.

— Дамир Анзорович, все чисто, — говорит он без предисловий. — Можете возвращаться. Город ваш.

Я молча отключаюсь. Город мой. Победа. Но она горчит, как поражение. Смотрю на Аню.

— Нам пора домой, Ань.

Она кивает. В ее глазах проскальзывает тень грусти. Но потом она поднимает на меня взгляд, и я вижу в нем не только грусть. Я вижу в нем стальную решимость.

— Я готова, Дамир. Куда бы ты ни пошел, я пойду с тобой.

Глава 20

Анна

После оглушительной тишины и первозданного покоя нашего горного убежища этот шумный, суетливый, вечно спешащий мегаполис кажется чужим, даже враждебным.

Но меня очень радует, что Дамир изменился за эти несколько недель в горах. Я вижу это в каждой его черте. Он стал спокойнее, мягче. Из его глаз ушла та вечная колючая настороженность, та затаенная боль, которая раньше была его второй кожей. Он улыбается чаще настояще, открыто, и у меня замирает сердце. Он даже смеется. Этот низкий грудной смех — самый прекрасный звук на свете. Он счастлив. И я счастлива видеть его таким, счастлива осознавать, что частичка этого счастья — моя заслуга.

Но город… Этот проклятый город снова начинает менять его. Возвращает ему прежнее лицо. Снова появляются эти мрачные молчаливые люди в дорогих костюмах, снова начинаются напряженные разговоры за закрытыми дверями, ночные поездки, из которых он возвращается под утро с запахом пороха и холода на одежде.

Я стараюсь не думать об этом. Отчаянно стараюсь верить, что все будет хорошо. Что он сможет совместить. Свой мир — мир Цербера — и наш мир — мир Дамира и Ани.

И он очень старается. Я вижу это. Дамир окружает меня заботой, такой осязаемой, почти удушающей любовью и нежностью. Дарит мне огромные букеты моих любимых цветов, водит в театры, в лучшие рестораны. Он изо всех сил пытается создать для меня иллюзию нормальной спокойной красивой жизни. Но я вижу, как ему тяжело.

Вижу, как он разрывается между двумя мирами, между двумя своими сущностями. Между Цербером и Дамиром.

А спустя неделю я говорю Дамиру, что хочу вернуться на работу. В школу. Он смотрит на меня с искренним удивлением.

— Зачем? У тебя же есть все. Тебе не нужно работать.

— Нужно, Дамир, — отвечаю я твердо, хотя мое сердце сжимается от его непонимания. — Мне нужно чувствовать себя полезной. Мне нужно что-то свое. Не только ты. Не только твой мир. Мне нужен свой маленький островок нормальности.

Он долго молчит, его взгляд уходит куда-то вглубь себя.

Потом Дамир все-таки кивает.

— Хорошо. Если ты так хочешь, я все устрою.

И он устраивает. Конечно, он все устраивает. Я снова преподаю. Правда, не в своей старой скромной школе, а в элитной частной гимназии, где учатся дети влиятельных людей. Дети его мира. Дамир заботится о моей безопасности. Меня возит на работу и забирает обратно его молчаливый охранник. Но я все равно чувствую себя почти нормальной. Почти.

Это непросто — жить двойной жизнью. Совмещать два таких разных мира. Днем — я Анна Викторовна, строгая, но справедливая учительница русского языка и литературы. Вечером — я просто Аня, любимая женщина Дамира Алиева, Цербера. Но я справляюсь. Ради него. Ради нас. Я учусь лавировать, переключаться, быть разной.

А потом узнаю, что беременна. Две полоски на тесте — и мой мир переворачивается. Я не знаю, как Дамиру об этом сказать. Я до смерти боюсь его реакции. Ребенок… это так неожиданно. И так серьезно. Это меняет абсолютно все. Это якорь, который навсегда привяжет нас друг к другу, к этому миру.

Я говорю Дамиру вечером, когда мы одни, в нашей спальне. Он долго молчит, смотрит на меня каким-то странным непроницаемым взглядом, и мое сердце падает в бездну. Я уже начинаю думать, что он не рад. Что я все разрушила.

Что ребенок — это слабость, которую он не может себе позволить.

А потом он подходит ко мне, медленно опускается на колени, прижимается ухом к моему еще плоскому животу. И я вижу, как по его щеке, по шраму, скатывается слеза. Одна. Мужская. Скупая. Она поражает меня больше, чем крик.

— Это… это правда? — шепчет он, и его голос, голос Цербера, дрожит.

— Правда, Дамир.

Он поднимает на меня глаза. И в них столько света, счастья, благоговения и нежности, столько любви, что у меня перехватывает дыхание. Я тону в этом взгляде.

— Это самый лучший подарок, любимая. Самый лучший. — Его голос срывается. — Я стану отцом. У меня будет ребенок. Наш ребенок.

Он обнимает меня, прижимает к себе так крепко, но в то же время бережно, как будто я сделана из хрусталя. И я понимаю, что все мои страхи были напрасны. Что этот ребенок не разрушит, а свяжет нас еще крепче.

Дамир меняется еще больше после этой новости. Он становится еще более заботливым, еще более нежным. Он разговаривает с ребенком, рассказывает ему что-то на своем языке, поет какие-то свои мужские колыбельные. Он оберегает меня от всего на свете, от малейшего сквозняка, от дурного взгляда. Он хочет, чтобы наш ребенок родился в мире. В любви. В счастье.

И я знаю, что так и будет. Я верю в это всем сердцем.

Эпилог

Анна

5 лет спустя

Пять лет. Иногда кажется, что это была целая жизнь, а иногда — что лишь одно мгновение. Перевожу взгляд с экрана ноутбука, где только что закончился мой онлайн-урок по литературе, на бескрайнюю синеву океана, раскинувшуюся за панорамными окнами нашего дома. Волны лениво накатывают на белоснежный песок, их тихий мерный рокот — саундтрек нашей новой жизни. Нашей спокойной, выстраданной, почти нереальной жизни.