Выход из тени (СИ) - Старый Денис - Страница 27

И с каждой новой вспышкой, с каждым новым разрывом пламени я радовался, будто видел очередной фейерверк. Так бы и наблюдал за этим праздничным салютом, за тем, как огонь пожирает вражеский лагерь, превращая его в пепел.

А еще, монголы подвели ближе к крепости пленных, по всей видимости предполагая использовать их при штурме уже сегодня. Этим людям дадут шанс, им откроют дорогу к бегству. Кто расторопный, тот сбежит, иные превратят хаос в монгольском лагере в абсолют, своими криками, беготней. Сделают для нас такой вот подарок. Но, как по мне, лучше помочь соплеменникам убить как можно больше врагов, чем погибнуть от русской же стрелы.

Да и был некоторый расчет на то, что часть этих пленных присоединится к нам. Ведь там не столько слабые женщины, или немощные старики с детьми. Немало мужчин. Ведь ту работу, которую выполняет хашар сложно сделать без силы и сноровки, например, закидывать фашинами ров.

— Время! — воскликнул я, оборачиваясь к одному из воинов, державшему в руках песочные часы.

Они были нашим ориентиром — отмеривали те самые шесть минут, которые мы заложили на эту фазу в операцию. Иначе было бы сложно определить, прошло ли шесть минут или три, а может, и все полчаса. Во время сражения время могло замедляться, ускоряться, быть непредсказуемым и вовсе не ощущаться.

— Ещё немного песка осталось, — сообщил мне один из воинов, глядя на тонкую струйку, текущую сквозь узкое горлышко.

— Как песок закончится, тут же трубите в рог — отступление! — сказал я, поглаживая чугунное чудовище — пушку, уже заряженную картечью.

Для кого-то и милый котик может показаться чудовищем, если до этого никогда не был знаком с семейством кошачьих. А для иных и лютый зверь — милашка. Но сейчас эта пушка была нашим главным оружием, нашим рычагом страха, который должен был переломить ход битвы. Пусть бы для нас милая, но ужасная для врага, чугунная зверюшка.

Крики, стоны, лязг металла, треск ломающихся деревянных конструкций и горящих повозок — всё это разносилось со стороны вражеского лагеря, смешиваясь в оглушительный, хаотичный хор битвы. Стали загораться деревья. Ведь монголы расположились в лесу, в неудобном для их войска месте, частью на наших вспаханных и засеянных полях, что меня еще больше злило.

Бойкий гул сражения всё больше нарастал, накатывал волнами, то затихая на миг, то взрываясь с новой силой. В воздухе висел едкий дым, смешанный с запахом крови и пота, и даже на расстоянии чувствовалась та отчаянная ярость, с которой сражались обе стороны.

Я был уже почти уверен, что немало монголов пришли в себя и стали организованно обороняться, готовясь перейти в наступление. Они, вероятно, считали, что перед ними горстка смельчаков, решивших красиво умереть, забрав с собой как можно больше врагов. Но они ошибались. Мы не собирались умирать — мы собирались победить. Пусть в еще одной битве, не в войне, но победить.

Неожиданно, так резко, что я вздрогнул, громко разлился звук, издаваемый рогом. Он прорезал шум битвы, как острый клинок, и заставил сердце сжаться от внезапного напряжения. Я напрягся. Теперь уже не просто наблюдатель издали — теперь я главное действующее лицо всей этой операции.

Уверен, что нам удастся отвлечь большую часть монгольского войска, заставить Бату-хана выйти из своей юрты. Это был наш шанс — единственный, хрупкий, как тонкий лёд на весенней реке, но мы должны были им воспользоваться.

* * *

Тем временем отряд Лихуна продвигался вперёд шаг за шагом. Ноги у воинов тряслись от усталости и напряжения, но они шли. Руки дрожали, но как только кто-то из них натягивал тетиву, дрожь пропадала, и стрела ложилась точно в цель. Каждый выстрел был выверен, каждый шаг — расчётлив.

Если кто-то из монголов вставал на пути русских диверсантов, тут же отделялись воины из отряда Лихуна и оттесняли ордынцев, вступая с ними в бой. Клинки скрещивались с лязгом, стрелы свистели в воздухе, и каждый миг мог стать последним. Группа оставалась, иные шли вперед, не теряя времени. И таким образом сотня, состоящая на данный момент из ста сорока двух человек, постепенно и неуклонно уменьшалась.

Теперь уже было менее ста бойцов, которые продвигались вперёд, в направлении юрты самого Бату-хана. Их лица были чёрными от копоти, глаза горели решимостью, а в движениях читалась та железная воля, которая не раз спасала Русь от врагов. Которая в будущем позволила бы не только выжить русскому народу, но и превратить свою державу в Великую Империю.

Вот показалась тень, рядом с ней ещё одна. Другие бойцы, которые шли рядом с сотником Лихуном, даже не обращали внимания. А ведь это могла быть засада — монголы могли выскочить неожиданно и ударить отряд в бок, как ядовитая змея, прячущаяся в траве. Но зрение командира, его чуйка, еще ни разу не подводила.

Лихун остановился. Тут же рядом с ним замерли и десять его телохранителей — тех самых, на которых настоял сам воевода, отдав своих лучших, многоопытных бойцов. Они были словно живая стена, надёжная и несокрушимая.

Лихун глазами показал направление, где заметил тени. Воины тут же направили в эту сторону свои многозарядные арбалеты — оружие, идеально подходящее для такого дела. Оно могло выпустить десять болтов подряд, не требуя долгой перезарядки, и в ближнем бою становилось настоящим кошмаром для врага.

Лихун показал на себя и поднял один палец. Да, он собирался стрелять первым. Быстро, практически мгновенно, он натянул тетиву, поднял лук и, выдохнув, послал стрелу точно в цель.

Вскрикнул один из ордынцев — короткий, сдавленный звук, тут же оборвавшийся. И тут же все русские ратники определили направление опасности. Монголы, поняв, что обнаружены, стали выходить из тени — медленно, настороженно, но уже слишком поздно.

И тут же получили множество арбалетных болтов. Многозарядные «трещётки», как иногда неуважительно называл это оружие сам Лихун, делали своё дело. Некоторые из монголов, те, что были впереди, в момент оказались утыканы арбалетными болтами, как дикобразы иглами.

Монголов было не менее сорока, но боя на мечах и саблях так и не случилось. Скорострельность арбалетов русичей превосходила монгольские луки, как винтовка уступает по этому показателю автомату — и это решило исход короткой стычки.

Между тем, более не отвлекаясь на уничтожение этой монгольской засады, сотня Лихуна двинулась вперёд. Он видел — недаром же Господь наделил его таким уникальным зрением, — что многие монгольские отряды, организованные и грозные, направились в противоположную сторону.

Там было зарево — яркое, пульсирующее, как живое сердце. Отряд, который должен был отвлечь монголов от действий Лихуна, как по мнению самого сотника, может, даже и перестарался. Казалось, что горит, может быть, и треть всего монгольского лагеря. Но это, конечно, были все мысли, которые легко спутать с мечтами. И десятой доли от всего монгольского лагеря сейчас не горело. Но всё равно немало.

Вот только лес… Он так же загорелся. Пока там, на месте части монгольского лагеря, но могущий сжечь много пространства вокруг, несмотря на то, что в лесу проделывали борозды против огня. Насколько только это может спасти в таких условиях.

И если бы кто-то не знал, сколько в операции задействовано людей, то мог бы решить, что вся крепость вышла в ночную вылазку и теперь хочет в темноте вырезать спящих монголов. У страха глаза велики, и ночью кажется, что каждая тень, падающая от монгольской юрты, скрывает не менее десятка русских воинов. А тут еще и пленные стали разбегаться, где-то и пугать самих монголов, мешаться у них под ногами.

Но всё шло по плану. Отряд двигался, и оставалось уже недалеко, чтобы добраться до юрты Бату-хана.

И тут — то ли почувствовал, то ли краем своего удивительного зрения уловил — Лихун понял, что Бату-хан самолично сейчас направляется в сторону, где всё ещё звучали крики борьбы и загорались новые юрты ордынцев. Что сейчас хан уйдёт, и все жертвы — а отряд потерял уже не менее трёх десятков своих лучших воинов — будут напрасны. И сам Лихун не выполнит то задание, которое посчитал своим главным предназначением в жизни.