Выход из тени (СИ) - Старый Денис - Страница 4

Успел подумать над тем, чтобы через два дня из этих людей создать дополнительные отряды. Уже было ясно, что среди бывших пленников были и дружинники, но в большей степени ремесленники, которые, впрочем, также могли бы взять в руки оружие.

Время нынче такое, когда даже ремесленник худо-бедно, но знает, с какой стороны держать копьё. А уже в городе предполагал разделить по группам этих мужиков и добавить в уже устоявшиеся сотни для обучения и усиления отрядов.

Через часов семь спокойного и размеренного движения мы несколько расслабились. Шли, собирали беглых, уже вольных, людей. Не останавливались, ели на ходу. И все казалось сказочным. Богатый улов, мало потерь, всего-то двадцать семь человек. Если сравнивать масштабы операции, то мало, пусть за каждой смертью судьба человека.

Я смотрел на раскинувшиеся просторы. Не люблю степь. Но и тут бывают оазисы, островки леса. Вот в такой островок, может из сотни деревьев, вы сейчас и входили. Я думал объявить первый полноценный перерыв. Но…

— Воевода! — кричал еще издали Лихун, отправленный на разведку по одному из направлений. — Ордынцы. Много. Идут за нами!

— Твою Богу душу мать… Ну почему все не может быть проще? Почему бы нам не уйти? — ругался я, потом набрал по-больше воздуха и заорал на пределе своего голоса. — К бою!

— Смыкайте телеги! Строим гуляй-поле! — отдавал приказы я. — Бея Кончака зовите ко мне.

Впрочем, эта работа уже началась сразу, как только прозвучала команда «к бою». Ведь перед выходом мы предполагали, что на отходе нас могут подловить. Тренировались даже быстро выстраивать телеги, копать землю, смыкать большие щиты.

— Расстояние! Как далеко они? — кричал я Лихуну, который в момент взобрался на высокое дерево и всматривался вдаль, определяя численность врага и время его подхода.

— Поняли они уже, что мы рядом. Коней берегут. Замедлились. Будут у нас через сорок минут, — сообщил глазастый ратник.

Да, всем командным составом я проводил обучение, чтобы они хоть немного разбирались во времени. Сложно это делать без часов, но были хотя бы песочные, а в центре города поставили солнечные часы. Так что худо-бедно, но десятники и сотники понимали и чувствовали, сколько это — сорок минут.

И почему вот так? Ну ушли бы мы, зачем гоняться? Не хочу я сейчас сражаться. Я спать хочу. Но кому до этого есть дело?

— Да шевелитесь вы! — подгонял я бойцов.

* * *

Нойон Гансух, командир тысячи, по-монгольски — кюгана, прибыл на стойбище примерно через три часа после того, как его покинули русичи. Он был вызван из Алании на усиление войска Батухана. И здесь уже была часть имущества его тысячи.

В последнее время мало приходило подмоги для хана Западного улуса, Бату. Гансух был одним из немногих, кто должен был восполнить хотя бы какую-то часть потерь монгольского войска, воюющего на Руси. Всему виной очередное восстание аланов.

Знатный нойон был относительно молодым. Однако должность командира тысячи он получил не из-за своего знатного положения. Многие, кто знал Гансуха, утверждали, что этот воин достоин того, чтобы в будущем стать даже командиром тумэна. И бойцы у него были такие, которые уже закалены в боях против восставших аланов, а до этого успели повоевать ещё и с турками-сельджуками. Точно не робкого десятка.

— Как ты допустил это? — отчитывал молодой командир толстого чиновника, который отвечал за организацию стойбища и всю логистику, связанную с этим местом.

— Ты не смеешь мне указывать, молодой нойон, — отвечал толстяк.

Жаргал — так его звали — когда начался набег русичей, вскрылся в яме, что была выкопана в одной невзрачной юрте, располагавшейся недалеко от его богатого жилища. Ещё ничего не было понятно, но Жаргал трясся от страха, сидя под землёй.

Абсолютным трусом он не был. Но прекрасно понимал, что воином быть тоже не может. Невысокий, толстый, он давно забыл, как брал в руки оружие. Но был умным, учился у китайцев.

Жаргал лишь дал приказ своим нукерам, чтобы те организовали сопротивление, но отряд из всего лишь одной сотни, пусть и достойных воинов, никак не мог сдержать лавину русичей, что обрушилась на стойбище. Да и вокруг царила такая паника и суета, что многие воины просто не знали, куда им бежать. Слышали противоречивые приказы.

Жаргал вылез из своего убежища через полтора часа после того, как бой стих и был слышен только плач и стенания женщин, мужчин которых убили во время этого набега. Тогда он боязливо вышел из своего убежища, узнал, что русичи ушли. Но больше ничего не предпринимал, кроме того, что приказал тушить огонь там, где он ещё горел.

Но когда пришли передовые отряды нойона Гансуха, Жаргал встречал их, как и подобает хозяину стойбища. Он уже прекрасно понимал, что именно его обвинят в том, что произошло, если только не будут побиты те русские, которые напали на стойбище. И, удивительно, прежде всего, для себя, но Жаргал решил с достоинством принять наказание и возможную смерть.

Но уж точно не от этого командира тысячи.

— Ты не вправе мне что-либо указывать, Гансух. Я знаю твой род, и моя родословная не менее знатная, — говорил Жаргал.

— После Великого хана знатность родов определяется только лишь тем, как воины этого рода с честью сражаются за идеи Великого хана, — сказал Гансух.

Ему, пылкому воину, который был поглощён идеей создания Великой Монголии от одного океана до другого, было противно смотреть на этого толстого, низкого человека, которого далеко не каждая лошадь может унести.

— Гансух, ты же видишь, что мы подверглись подлому нападению. Так что можешь перейти реку, и отсюда, в четырёх днях быстрых переходов, ты увидишь другое стойбище. Можешь там получить еду, свежих коней и договориться о том, чтобы привести туда добычу, — Жаргал видел злые глаза своего собеседника и старался побыстрее от него избавиться, направляя на другое стойбище.

— Ты опозорил великих монголов, — вдруг неистово выкрикнул Гансух.

Двое его близких нукеров, прекрасно понимая, чего хочет господин, извлекли сабли и нанесли практически одновременно каждый свой удар по толстому телу монгольского чиновника.

С расширенными от ужаса глазами, наблюдая за тем, как из отрубленной культи струится кровь, Жаргал, уже с распоротым животом упал. Правда до внутренностей было не добраться, разрезали жир.

— И чтобы к нему никто не подходил. Пускай истечёт кровью. У него будет ещё немного времени, чтобы осознать то преступление, которое он совершил, — требовал Гансух.

А потом он начал работу. Причём, расправившись с чиновником быстро, невзирая на то, что у того была пайцза, Гансух повёл себя мудро. Он не стал рубить множество голов монгольских воинов, которые выжили в этой мясорубке, что была ещё недавно на стойбище.

Не стал разбираться, кто вступил в бой и был легко ранен и объективно не мог принимать участие в дальнейшем сражении, а кто, возможно, и спрятался примерно так же, как это сделал Жаргал.

Гансух всем давал возможность искупить свою вину. Ведь по свидетельствам, русских было никак не меньше пяти тысяч. Хотя командир монгольской тысячи прекрасно понимал, что у страха глаза велики и что это число явно завышено.

Кроме того, по свидетельствам многих воинов, которые вливались в тысячу Гансуха, они сражались как львы, и как минимум каждый из них троих русских изрубил или поразил своей стрелой. Посему получалось, что тот русский отряд, который сейчас отходит с большой добычей из стойбища, вряд ли может быть больше чем две тысячи.

Ещё два часа понадобилось на организационные вопросы, чтобы Гансух собрал всех умеющих держать в руках оружие, оставшихся коней, приказал делиться воинам лошадьми, ибо не хватало. И только после всего этого отправился в погоню.

Гружёные телеги и кибитки, как и копыта множества коней, оставляли большой след. Ошибиться, куда именно идут русские, было сложно.

— Докладывай! — потребовал Гансух у своего лучшего разведчика, когда отправлял его отряд для поиска сведений о противнике.