Курсант Империи – 10 - Коровников Дмитрий - Страница 4

– …не толкайся, штрафная морда! – долетело откуда-то справа.

– А ты мне не тыкай, чистоплюй, – ответили слева.

Папа прислушался, определил, что голоса не из его взвода, и вернулся к вещмешку. Чужие проблемы – чужие сержанты.

Ипполит и Асклепия стояли в коридоре, прижавшись к переборке, чтобы не мешать проходу – две фигуры, вросшие в стену, пока мимо тёк поток штрафников. Деть их было некуда: в кубрик они физически не помещались. Я огляделся и обнаружил в трёх метрах от двери технический закуток у вентиляционной шахты – три квадратных метра пространства, заваленного швабрами, контейнерами с моющим средством и тряпками, назначение которых я предпочёл не выяснять.

– Временно, – сказал я Ипполиту, показывая на закуток.

Ипполит осмотрел помещение. Швабры. Плесень в углу. Капающий кран.

– Сэр, – произнёс он, – помещение обладает определённым характером.

– Прости. Что есть.

– Разумеется. Я немедленно приведу его в состояние, совместимое с пребыванием разумных существ.

Через двадцать минут швабры стояли по ранжиру, контейнеры – в линию, плесень исчезла, а кран больше не капал. Покончив с закутком, Ипполит обнаружил запас тряпок и моющего средства – и переключился на переборку коридора. Полировал сантиметр за сантиметром, с той невозмутимой сосредоточенностью, которую нельзя запрограммировать, а можно только выработать за много лет безупречной службы. Результат выходил разительный: полоса идеально чистой стали, за которой начиналась привычная тусклая грязь. Как если бы кто-то провёл границу между цивилизацией и варварством, и цивилизация пока проигрывала по площади, но выигрывала по качеству.

Асклепия тем временем развернула аптечку на полу закутка – бинты стопками, шприцы по калибру, препараты по категориям. Рядом сидел плюшевый медведь и созерцал вселенную стеклянными глазами.

Проходивший мимо штрафник – здоровый, бритый, с лицом, на котором жизнь оставила больше отметин, чем хотелось бы, – остановился, уставившись на медведя.

– Это чего?

– Терапевтический инструмент, – ответила Асклепия, не отрываясь от сортировки. – Снимает тревожность. Хотите подержать?

Штрафник посмотрел на медведя. Медведь посмотрел на штрафника.

– Не, – сказал он после паузы. – У меня нервы и так ни к чёрту.

Он ушёл, дважды оглянувшись.

Пока андроиды обживали свой закуток, а батальон притирался к стенам и друг к другу, Толик исчез «на разведку». Вернулся через час с информацией и рассечённой бровью.

– Столовая – уровнем выше, для нас последняя смена, жратва к тому моменту холодная, – докладывал он, загибая пальцы. – Медотсек – оснащён прилично. Оружейная – для нас закрыта.

– Что с глазом? – спросил я.

– Один сержант из «Чистильщиков» объяснил мне, что «таким, как мы» горячая вода не положена. Добрый малый. Улыбчивый. – Толик потрогал бровь. – Ну и я ему улыбнулся в ответ. Он поскользнулся. Упал. Лицом. Об мою улыбку.

С нижних нар поднялся Папа. Сел. Посмотрел на Толика тем взглядом, от которого на Новгороде-4 замирали богомолы.

– Жгутиков.

– Виноват, сержант. Но…

– Заткнись. – Папа вздохнул, потёр лицо ладонями – устало, тяжело. – У нас рапорт за опоздание. Трибунал будет как пить дать. Ещё одна драка – и Кнут нас закопает. Всё, что мы заработали на Новгороде, все медали и заслуги – псу под хвост.

Толик промолчал. Знал, что Папа прав.

– А теперь слушай, раз уж ты такой разведчик. – Папа понизил голос, хотя в кубрике, кроме нас, никого не было. Привычка – стены на военных кораблях тонкие, а уши длинные. – Ты хоть понимаешь, куда мы попали?

– В штрафбат, – ответил Толик. – Это я давно понял.

– Не умничай. Пятьдесят пятая десантно-штурмовая бригада… Как бы тебе сказать… В общем, я многое про ней слышал. И ни разу хорошего. Везде одно и то же: пришли, зачистили, улетели. После них остаётся тишина. – Он выделил это слово так, что хотелось поёжиться. – Это не десант, Жгутиков. Это каратели. Лучшие каратели Российской Империи. И нас к ним прицепили.

– Зачем? – спросил я, хотя уже догадывался.

Папа посмотрел на меня.

– Вот и думайте, – тяжело вздохнул сержант.

Он лёг обратно и повернулся к стене – даже не к нам спиной, а к разговору, давая понять, что сказал всё, что считал нужным. Толик молча полез на свои нары. Мэри, которая всё это время лежала с открытыми глазами, не произнесла ни слова – но я заметил, как её рука на секунду коснулась рукояти своего ножа на бедре. Машинально. Как Свиблов касался шрама.

Думая, по совету старших, я незаметно задремал, убаюканный ровным гулом двигателей и теплом, которое шло от вентиляционной решётки, – а проснулся от звука шагов в коридоре. Чётких, быстрых, командирских. Правая нога ступает жёстче левой. Это Кнутов.

Я сел, свесив ноги с нар. Полковник прошёл мимо открытой двери кубрика – мелькнул краем глаза. Парадный мундир, орденская электронная планка, фуражка под мышкой. Лицо – собранное, напряжённое, как перед боем. Он шёл к стыковочному шлюзу. Значит, скорее всего, собирался лететь на совещание бригады, – и шёл так, как ходят люди, которые знают, что новости будут плохими, но идут, чтобы узнать, насколько именно.

Он было прошёл мимо. Но вдруг замедлил шаг. И остановился.

Потому что коридор перед ним блестел.

Десять метров переборки, отполированных до зеркального блеска, на фоне остального тусклого металла – как единственный начищенный сапог в строю оборванцев. Посреди этого великолепия стоял Ипполит. В ливрее. С тряпкой и ведром.

– Добрый вечер, господин полковник. Робот-дворецкий семьи Васильковых. – произнёс он, не выпуская тряпки. – Прошу прощения за незавершённость. Я рассчитывал закончить к утру.

Тишина. Две секунды. Три.

– Сержант! Васильков! – голос Кнутова – тихий, ровный, и оттого втройне опасный.

Я спрыгнул с нар и выскочил в коридор. Папа – следом, босиком, на ходу натягивая куртку.

Кнутов стоял перед Ипполитом – в парадном, при орденах, при фуражке – и смотрел на него так, как, вероятно, смотрел на богомолов перед тем, как отдать приказ «огонь».

– Это твой робот полирует переборку на боевом корабле?

– Так точно, господин полковник, – сказал я, решив, что честность – если не лучшая, то по крайней мере самая короткая стратегия.

Он повернулся к Папе:

– Рычков. Ты знал?

– Так точно.

Кнутов развернулся обратно ко мне. Его единственный глаз сузился до размеров прицельной щели.

– Гражданский андроид. На боевом корабле. Без допуска, без документов. – Каждое слово – как удар молотка по гвоздю, и гвоздь – это я. – Я иду… и по дороге натыкаюсь на дворецкого с ведром.

– Господин полковник, Ипполит очень полезный и может…

– Мне не нужен дворецкий, Васильков! Мне нужны бойцы! Санитары! Сапёры!

– А санинструкторы?

Голос – не мой. Тоненький, деловой, без единой нотки дрожи.

Мы оба обернулись.

Асклепия стояла в дверях закутка – маленькая, в белом фартучке, со стетоскопом на шее. Выражение лица – не испуганное, не суетливое.

– Санинструкторы, – повторила она, шагнув к Кнутову. – У вас в лазарете три санитарных робота старых серий. Два еще как-то ползают, третий работает через раз. Один хирург, один фельдшер. На четыреста человек перед боевой операцией. Это не медицинское обеспечение, господин полковник. Это лотерея. Я – лицензированный специалист серии «Флоренс». Полевая хирургия, травматология и экстренная помощь изначально входят в мою программу. Я могу закрыть это брешь.

«Вот умница какая,» – подумал я.

Кнутов смотрел на неё – сверху вниз, потому что Асклепия доходила ему примерно до нагрудного кармана. Я видел, как за его глазом работает расчёт – холодный, военный. Злость никуда не делась, но некомплект в лазарете – дыра, через которую утекают жизни. Он это знал лучше всех.

Асклепия, не дожидаясь ответа, сделала ещё шаг вплотную и посмотрела на него тем сканирующим взглядом, который был фирменным знаком серии «Флоренс».