Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 19

Времени до холодов оставалось впритык. Если я не хотел откладывать кампанию до весны, а откладывать не хотел, потому что каждый лишний месяц давал Ордену возможность узнать о моих намерениях и подготовиться, нужно было начинать прямо сейчас. Сегодня.

Я взглянул на закатное небо за окном и потянулся к стопке чистой бумаги. Списки, расчёты, приказы. Война начиналась не с первого выстрела. Война начиналась с первой строчки в ведомости на закупку необходимых припасов.

Тренировочный плац располагался у внутренней стены Бастиона, между бывшими литейными корпусами и длинным каменным зданием, которое полвека назад служило инженерной школой, а теперь вмещало казармы второго капитула. Минский Бастион вообще был местом странным, если задуматься. Толстые стены из потемневшего от времени бетона, усиленного древними рунами, тянулись на десятки километров, охватывая территорию целого города, который полвека назад был одним из крупнейших в Белой Руси. Внутри стен когда-то кипело производство: мануфактуры, кузницы, сборочные цеха, склады готовой продукции. Сейчас всё это стояло мёртвым. Производственные корпуса были заперты, окна забиты, ворота опечатаны орденскими печатями с гравировкой креста и пламени.

Рыцари Ордена обжили жилые здания, переделав бывшие общежития рабочих и инженерные лаборатории в казармы, трапезные, тренировочные залы и молельни. Штаб-квартира Ордена занимала административный корпус в одном из районов Бастиона — массивное четырёхэтажное строение с колоннадой у входа, на фронтоне которого когда-то красовался герб Минского княжества, а теперь висел чеканный крест Чистого Пламени в два человеческих роста, выкованный из белого серебра. Мимо этого креста каждое утро проходили сотни рыцарей, послушников и слуг, торопившихся на общую молитву, и каждый склонял голову. Дитрих фон Ланцберг тоже следовал местным обычаям. Привычка стоила ему ровно одну секунду в день, а выгода от неё была бесценной.

Маршал стоял на каменной галерее второго этажа казарменного корпуса, откуда тренировочный плац просматривался целиком, от стены до стены. Утреннее солнце прогревало камень под ладонями, лежавшими на парапете, и Дитрих чувствовал это тепло кожей, а ещё глубже, на уровне дара пироманта, ощущал его температуру с точностью до десятых долей градуса. Двадцать два и шесть. Хороший день для тренировки.

Внизу на плацу работали четыре десятка молодых рыцарей, разбитых на пары. Отработка ближнего боя: клинок и щит, магические усиления минимальны, только базовые барьеры, чтобы не покалечить друг друга. Наставник, пожилой рыцарь из второго капитула, расхаживал между парами, поправляя стойки и рявкая на нерасторопных. Дитрих смотрел не на технику, а на лица. Лица рассказывали больше, чем любой рапорт.

Вон тот высокий светловолосый парень лет семнадцати, работающий левой рукой, это ливонец. Родители отдали добровольно, скорее всего, из обедневших мелких дворян, у которых хватает гордости, чтобы назвать это «служением», и не хватает денег, чтобы обеспечить сыну другое будущее. Рядом с ним, заметно ниже ростом и коренастее, отбивался от напарника крепкий черноволосый мальчишка, перебравший с замахом и едва удержавший равновесие. Белорус, скорее всего. Таких в Ордене хватало.

Вербовщики ходили по деревням вдоль Двины и южнее, по землям, которые формально принадлежали белорусским князьям, а на практике контролировались орденскими патрулями. Родителям платили сумму, достаточную, чтобы заглушить сомнения, а мальчишке обещали сытую кормёжку и крышу над головой. Для ребёнка, выросшего в доме, где зимой делили одну миску каши на четверых, этого хватало с избытком.

Хорошая сделка, если не задумываться о цене.

Дитрих задумывался. И находил цену приемлемой, хотя по другим причинам, чем глава Ордена.

Дальше, у дальнего края плаца, тренировалась пара, в которой оба говорили по-немецки: один саксонец, второй, кажется, из Баварских Марок. Ещё дальше, отрабатывая удары с левой стойки, двигался смуглый подросток с резкими чертами лица, явно южанин. Итальянец или южный француз. Орден набирал рекрутов по всей Европе, и в этой географической пестроте заключалась одна из его сильных сторон: рыцари не принадлежали ни одному народу и ни одному государству. Единственной общей родиной для них становился сам Орден.

Дитрих отметил про себя, что белорусские рекруты работали усерднее остальных. Ливонец двигался лениво, привычным жестом отбивая атаки, словно выполняя надоевшее упражнение. Германцы поглядывали друг на друга с приятельской ухмылкой, превращая тренировку в полусерьёзную игру. Белорусский мальчишка бил так, словно от каждого удара зависела его жизнь. Ему вдолбили нужные истины раньше и глубже остальных. Ребёнок, забранный из нищей деревни на территории, оккупированной Орденом, не имел альтернативы. Орден давал ему всё: еду, крышу, смысл существования, семью вместо той, которую он почти не помнил. Через пять лет этот мальчишка забудет белорусский язык. Через десять будет готов убивать тех, кого когда-то звал соседями. Система работала с механической надёжностью. Не из жестокости, а из эффективности, и Дитрих ценил её именно за это, не испытывая при этом ни капли сентиментальности по поводу тех, кого система перемалывала.

Над Бастионом стояла иерархия, выстроенная столетиями. Гранд-Командор на вершине: Конрад Эберхард фон Штауфен, шестьдесят три года, Архимагистр второй ступени, человек, которого Дитрих уважал и которого при необходимости был готов уничтожить. Ступенью ниже три должности: Маршал, то есть сам Дитрих, командующий военными силами Ордена; Трезорьер, управлявший финансами и снабжением; и Сенешаль, отвечавший за административное хозяйство, от казарменного довольствия до дипломатической переписки. Ещё ниже шли комтуры, около дюжины человек, каждый из которых командовал крупным подразделением или гарнизоном. Под ними — командиры отрядов, рыцари, послушники, слуги и крестьяне.

Стройная вертикаль, в которой каждый знал своё место и не задавал лишних вопросов. Конрад любил повторять, что Орден подобен клинку: сталь должна быть цельной, иначе лезвие разлетится при первом ударе. Красивая метафора. Проблема заключалась в том, что клинок, неспособный гнуться, ломается первым.

Шаги на галерее заставили Дитриха обернуться. К нему приближался комтур фон Эшенбах, грузный мужчина за пятьдесят с тяжёлой челюстью и маленькими настороженными глазами, посаженными близко к переносице. Генрих командовал гарнизоном Кальзбергской крепости и принадлежал к фракции ортодоксов. Истинный верующий, преданный доктрине до мозга костей, с непробиваемой убеждённостью, которая встречается у людей, не привыкших подвергать сомнению услышанное от старших.

— Маршал, — комтур остановился в двух шагах, коротко кивнув, — утро доброе. Я гляжу, вы наблюдаете за молодыми?

— Привычка, — отозвался Дитрих, слегка повернувшись к собеседнику и опёршись локтем о парапет. — По тренировке видно больше, чем по рапорту. Рапорт врёт, а тело нет. Как обстоят дела в вашем секторе, Генрих?

Фон Эшенбах подошёл к парапету и тоже посмотрел вниз, на плац. Его лицо приняло выражение сосредоточенного одобрения, с каким старый служака оценивает работу подчинённых.

— Порядок. Белорусы на границе тихо себя ведут. Две стычки за месяц, обе мелкие, партизаны из леса постреляли и разбежались. Потерь нет.

— Рогволодовы люди?

— Скорее всего. Они всегда по одной схеме действуют: ударили, отступили, растворились. Ни одного пленного за полгода, — комтур покачал головой с тяжёлым неодобрением. — Трусы. Воевать не умеют, только из кустов кусать.

Дитрих промолчал. Он думал иначе. Рогволодов, нынешний Минский князь без княжества, был кем угодно, только не трусом. Двадцать лет партизанской войны с противником, превосходившим его в магической мощи многократно, требовали особого склада характера. Человек, который проводит сорок с лишним рейдов, не добиваясь стратегического результата, и всё равно продолжает, либо безумен, либо упрям до такой степени, которая граничит с безумием. Впрочем, упрямство и безумие часто соседствовали в одном человеке, и недооценивать такого противника Дитрих не собирался. Однако делиться этим наблюдением с фон Эшенбахом не стоило. Тот всё равно не оценит.