Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 5

— Лиза не простила бы нам, если бы мы позволили отцовскому упрямству пережить его самого. Она выбрала любовь, а не род. А мы двадцать лет жили так, словно род важнее всего. Хватит.

Не дожидаясь ответа, Евгения заговорила снова, и голос её стал ещё тише, почти шёпотом. Она говорила уже не о клятвах и не о политике. Она говорила о другом. О двух своих визитах в Ярославль. О том, как грудная Яся тыкала маленьким пальчиком в веснушки на её лице и хватала её за косу, а Лиза смеялась и говорила: «Это она тебя запоминает, Женя. У неё хватка, как у отца».

О том, как Елизавета пекла яблочный пирог в день приезда сестры. Единственный рецепт, который она выучила сама, без прислуги, и пирог каждый раз получался чуть другим, потому что мать никогда не следовала рецептам точно, всегда добавляла что-нибудь от себя: корицу, или мёд, или горсть орехов.

О том, как четырёхлетняя Ярослава притащила тёте свою деревянную лошадку и протянула обеими руками, серьёзная, с нахмуренными бровями, и сказала: «Тётя Женя, это тебе, потому что ты грустная».

Ярослава закрыла глаза. Она вспомнила лошадку. Отец вырезал её сам и покрыл лаком. Одна нога была чуть длиннее других, потому что князь Засекин, при всех своих достоинствах, был посредственным резчиком. Ярослава не помнила, как дарила её тёте. Не помнила саму тётю. Воспоминание о деревянной лошадке всплывало в памяти отдельно от всего остального, как обломок корабля в пустом море, без контекста и привязки. А теперь Евгения вложила этот обломок обратно в историю, и он встал на место, как кусок мозаики, двадцать лет пролежавший в кармане.

Евгения рассказывала, какой была Елизавета: весёлой, тёплой, невыносимо упрямой. Как смеялась, запрокидывая голову, так что медно-рыжие волосы рассыпались по плечам. Как пахла цветами, потому что настаивала делать духи сама, вместо покупных.

Ярослава помнила этот запах. Она пронесла его сквозь всю свою жизнь. Полевые цветы. И чуть-чуть что-то ещё, сладковатое, что она так и не смогла определить и что больше нигде не встречала.

— Она тебя очень любила, — сказала Евгения, и голос её сломался. — Она говорила мне, что ты — лучшее, что случилось в её жизни. Даже лучше, чем твой отец, хотя его она тоже любила. Невыносимо.

Подбородок Ярославы дрогнул. Едва заметно, на долю секунды, и княжна стиснула зубы, пытаясь остановить эту дрожь, как останавливала её сотни раз, на поле боя, на похоронах своих бойцов, в ночи, когда просыпалась от кошмаров и лежала в темноте, вцепившись в подушку. Она справлялась. Она всегда справлялась. Дочь князя Засекина не плачет на людях.

Одна слеза скатилась по щеке. По той, где белел шрам от сабельного удара, полученного в стычке с наёмниками под Ростовом, когда ей было двадцать. Слеза прошла по рубцу, как по руслу, и упала с подбородка на белую ткань платья матери.

Евгения плакала открыто, не стесняясь, не вытирая лицо, и слёзы оставляли мокрые дорожки на её щеках, стекая к подбородку. Тимофей держался, стиснув челюсти, побелевшими пальцами вцепившись в рукав собственного пиджака, и только часто моргал, глядя в потолок.

Ярослава сделала шаг вперёд. Один шаг, и расстояние между ней и Евгенией перестало существовать. Тётка обхватила её руками, крепко, по-женски, прижав рыжую голову племянницы к своему плечу, и Ярослава позволила себе то, чего не позволяла годами: не сопротивляться. Тимофей шагнул к ним через секунду, неловко обхватив обеих длинными руками, пристроив подбородок на макушке сестры. Три рыжие головы, три оттенка одного цвета, от тёмной меди Евгении через яркий огонь Ярославы до приглушённого каштана Тимофея. Три Волконских.

Ярослава стояла в этих руках и думала о том, что объятие не означает прощения. Что она обязательно поговорит с Варварой, чтобы проверить озвученные ей факты, что доверие придётся заслужить, долго и трудно, и что одного разговора мало, чтобы стереть десять лет. Она впустила их на шаг ближе, не дальше. Дверь приоткрыта, а не распахнута. Этого на сегодня достаточно.

Объятие распалось. Все трое отступили друг от друга и стояли, шмыгая носами и делая вид, что ничего не произошло. Евгения торопливо промокнула глаза тыльной стороной ладони. Тимофей поправил лацкан пиджака, одёрнул рукава, кашлянул. Ярослава провела пальцами по щеке, стирая мокрый след, и выпрямила спину.

Прохор ждал у двери. Не торопил, не комментировал, не отводил глаз, но и не пялился. Просто стоял, как стоял всё это время, скала за спиной, тихая и надёжная. Когда Ярослава повернулась к нему, она увидела на его лице лёгкую улыбку, едва заметную, тёплую, без тени насмешки или снисхождения.

— Я попрошу слуг поставить ещё два стула, — сказал он негромко.

Глава 3

Все вместе мы вышли из ризницы. Перед дверью в основной зал Ярослава остановилась, вытащила из рукава платья маленькое зеркальце и придирчиво осмотрела лицо. Глаза были чуть покрасневшими, и она промокнула их краем платка, аккуратно подправила тушь на ресницах, одёрнула корсаж платья матери. Спина у неё уже была прямой, подбородок — поднят. Всё это заняло секунд двадцать, и вскоре она снова стала непроницаемой. Я наблюдал за ней молча, привалившись плечом к дверному косяку. Евгения смотрела на племянницу с выражением, в котором смешались гордость и что-то похожее на грусть.

Я толкнул тяжёлую дубовую дверь и придержал её, пропуская Ярославу вперёд. Волконские пошли за ней. Тимофей держался ровно, но мускул на его челюсти мерно подёргивался. Евгения оправила воротник платья, выдавая, что ей неуютно, хотя выглядела она безупречно.

Гул в соборе стих. Двести с лишним пар глаз повернулись к нам, как по команде. Я поймал взгляд Саввы и показал два пальца, кивнув в сторону гостевых рядов Ярославы. Мажордом не переспросил, не кивнул даже — просто мягко двинулся к левому нефу, и через полминуты двое слуг уже несли дополнительные стулья. Вот за что я ценил этого человека: он умел читать жесты быстрее, чем иные читали приказы.

Пока мы шли по центральному проходу к алтарю, я считывал зал. Привычка, которая въелась в меня ещё в прошлой жизни и в этой не собиралась отпускать. Голицын, сидевший в первом ряду справа, коротко скользнул взглядом по Волконским и отвернулся к Мирону, поправляя мальчику воротник. Расчётливое безразличие: он уже всё понял и решил, что не его дело. Оболенский рядом с ним поступил точно так же — поджал губы и уставился на алтарь, словно всю жизнь мечтал изучить именно этот иконостас. Разумовская, сидевшая в ряду Ярославы, при виде Волконских чуть приподняла бровь, но тоже промолчала.

Потёмкин — другое дело. Князь Смоленского Бастиона сидел через проход, чуть откинувшись на спинку стула, и разглядывал родственников моей будущей жены с тем ленивым вниманием, с каким кот рассматривает новую мышь. Тульские оружейники, контролирующие значительную долю рынка артефактного оружия в Содружестве, только что оказались за одним столом с человеком, который четыре месяца назад уничтожил две армии. Я видел, как Потёмкин мысленно перекладывает фигуры на своей шахматной доске.

Интересное наблюдение пришло мне в голову, пока я занимал место у алтаря. Магическая клятва, связавшая Евгению и Тимофея, умерла вместе с Христофором Волконским. А ведь до этого момента для всех, кого я связывал магической клятвой, они казались здесь чем-то неслыханным. Даже многие представители знати принимали их как новшество. А оказывается, некоторые рода всё же хранили эту практику веками, передавая знание от поколения к поколению. Тульские оружейники, работающие с металлом и рунами каждый день, наверняка сохранили больше, чем дворцовая знать, растерявшая прикладные навыки за столетия.

Евгению и Тимофея усадили рядом с Разумовской. Удачно: если Ярослава собиралась проверять их историю, лучшего свидетеля было не найти. Варвара координировала защиту Ярославы от наёмников вместе с Волконскими, значит, знает о тайном покровительстве из первых рук. Княгиня Тверская уже что-то тихо говорила Евгении, и та отвечала, чуть наклонив голову. Выглядело это как светская беседа между давними знакомыми, что, собственно, так и было.