Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 54

Я переварил эту цифру. Если враг собрал столько в одной точке, значит, он либо опустошил крепости вокруг Бастиона, либо вывел часть гарнизона из самого Бастиона. Скорее всего, и то, и другое.

Я прикинул, мог ли Конрад перебросить гарнизоны сюда так быстро. Мог. Рыцари Ордена — конные воины, лошадь для них такой же инструмент, как меч или жезл. Даже от самой дальней Койдановской крепости на юго-западе до монастыря было не больше сорока пяти километров. Верхом, при смене аллюров рысь-шаг-рысь — это четыре-шесть часов марша. Ближние гарнизоны добрались бы за пару часов. Конрад наверняка отдал приказ в тот же день, когда пала Смолевичская крепость, и к утру следующего дня основные колонны уже стояли у монастырских стен.

Целители Ордена могли поддерживать выносливость лошадей и всадников на марше, а промежуточные конюшни со сменными лошадьми, расставленные между крепостями, позволяли перепрягаться на полпути и держать высокий темп, не загоняя животных. Мы сами видели эти конюшни по дороге сюда: добротные каменные постройки с коновязями на двадцать-тридцать голов, поилками и запасами фуража. Орден контролировал эту территорию полвека и обустроил каждый километр. Пока мы продвигались к Минску, отмечая пустые заставы и удивляясь лёгкости марша, Конрад собирал кулак на нашем пути.

— Дальше, — произнёс Данила, и в его голосе зазвучало нечто похожее на мрачное изумление. — Среди них я почуял фон Штауфена. Лично.

Я посмотрел на князя.

— Конрад покинул Бастион?

— Вышел в поле, — подтвердил Рогволодов, скрестив руки на груди. — За двадцать лет моей войны с Орденом Конрад выходил из Бастиона лишь однажды. Он ведёт армию сам. Это не тактическое решение, Прохор. Это вызов.

Я промолчал, обдумывая услышанное. Конрад мог бы отсидеться в Бастионе, за стенами, которые полвека считались неприступными, и заставить меня тратить время на осаду. Вместо этого он вышел навстречу с открытым забралом, собрав всех, кого мог. Старик верил, что разобьёт мою армию в открытом столкновении. Верил в магию, в своих рыцарей, и в себя.

«Дружище, придётся поработать», — обратился я к ворону.

Скальд ждал приказа на ветке ближайшего дуба, нахохлившись и поблёскивая чёрным глазом. Я послал ему мысленный образ монастыря и вектор подхода.

«Глянь на монастырь. Высоко, будь осторожен».

«О, снова летим в самое пекло, — буркнул ворон, расправляя крылья. — Обожаю, когда хозяин посылает бедную птицу клювом прямо в пламя!».

Он снялся с ветки и ушёл в низкие облака. Через ментальную связь я видел его глазами: серую ленту дороги, лоскутные поля, темнеющую полосу леса, а за ней, на пологом холме, каменные стены монастыря, обросшие новыми пристройками. Скальд набрал высоту, кругами обходя позицию, и я начал считать.

Лошади, привязанные длинными рядами вдоль восточной стены. Шатры за монастырской оградой, сотни шатров, выстроенные с орденской аккуратностью. Патрули на подступах. Дозорные на колокольне, на каждом бастионе. Рыцари тренировались во внутреннем дворе, слитными тройками, как отработанные боевые машины.

А потом Скальд сместился к центру позиции, и я увидел его.

Конрад фон Штауфен сидел верхом на массивном гнедом жеребце перед вратами обители. Боевой доспех из тёмной стали с серебряной гравировкой орденских крестов на наплечниках, потёртый, видавший десятки сражений. Двуручный фламберг из Грозового булата покоился на плече, и даже с высоты Скальдова полёта я видел, как по волнистому серебристо-синему лезвию пробегают электрические разряды, заставляя воздух вокруг клинка слабо мерцать.

Гранд-Командор что-то говорил комтуру, стоявшему рядом, и я заставил Скальда задержаться, внимательно вглядываясь в картину. Вокруг фон Штауфена воздух был иным. На расстоянии в сотню метров от него небо темнело, несмотря на утреннее время, и рваные тучи клубились, собираясь в воронку, по краям которой вспыхивали бледные сухие молнии. Ветер, которого не чувствовалось нигде больше, трепал флаги на стенах и рвал плащи рыцарей. Гривы лошадей стояли дыбом от статического электричества. Домен бури. Личное поле Архимагистра, развёрнутое на полную мощность, окутывало всё пространство вокруг фон Штауфена непрерывным магическим давлением. Волосы у ближайших рыцарей потрескивали искрами, а металлические детали упряжи светились голубоватыми коронными разрядами.

«Ты как хочешь, а я сваливаю, — сообщил Скальд. — У меня отсюда перья дыбом встают. Через полчаса стану жареной курицей».

Я отпустил его и открыл глаза.

Данила молча стоял рядом, ожидая.

— Он там, — подтвердил я.

Рогволодов медленно кивнул, прищурившись.

— Это правда, что у него есть… Как это называется?..

— Домен?

— Да.

— Я видел его однажды, издалека, пятнадцать лет назад, когда Конрад лично вышел подавить восстание в Гомельском уезде. Молнии били из ясного неба, и от партизанского отряда в сорок человек осталось трое.

Монастырь стоял на холме с хорошим обзором, но без серьёзных естественных преград. Ни реки, ни болота, ни леса, который прикрывал бы фланги. Открытая местность со всех сторон. Как крепость обитель уступала любой из шести орденских твердынь, и Конрад наверняка это понимал. Скорее всего он выбрал её не ради тактического преимущества. Обитель была символом всей их миссии, и Гранд-Командор вышел защищать именно символ. Впрочем, то, чего позиции недоставало в фортификации, Конрад компенсировал собой. Учитывая домен бури, фронтальная атака на холм превратилась бы в кровавую мясорубку. В его зоне контроля электрические разряды найдут каждый металлический предмет: ствол винтовки, пряжку ремня, каску, гаубичный снаряд. Старик выбрал позицию не для обороны — для битвы. Он хотел, чтобы мы пришли к нему, на открытое поле, где его магия решит всё.

Ливония формировала корпус. Время утекало. А впереди, на холме за монастырскими стенами, стоял Архимагистр с парой тысяч рыцарей и грозовым небом над головой.

Я сложил карту и пошёл собирать командиров на совещание.

Глава 18

Я активировал Живую картографию на рассвете, когда серое небо над белорусскими равнинами едва начало светлеть.

Поверхность земли задрожала, словно вода в озере от брошенного камня. Потом поплыла. Не треснула и не раскололась, а потекла, как густая глина. Из этой каменной жидкости начал подниматься рельеф: холмы выгибались вверх, траншеи прорезали землю тонкими линиями, деревья росли каменными иглами высотой с палец, монастырь вздымался на возвышении крошечной крепостью. И всё это медленно застывало, сохраняя точность до последнего камешка.

Следом из глубины плиты поднялась металлическая пыль — крошечные частицы железа, стали, меди. Она собралась в движущиеся фигурки: бледное серебро наших бойцов, рассыпанных по траншеям и окопам, и яркое золото рыцарей, сконцентрированных внутри монастыря. Различать своих и чужих в текущей ситуации оказалось весьма просто. Металломантия чувствовала концентрацию стали: латы, шлемы, мечи, кольчуги. Каждый закованный в броню рыцарь сиял ярче десятка наших солдат.

Живая картография стала доступна мне на ранге Архимагистра не потому, что пожирала энергию в большом объёме, нет, затраты были терпимыми. Она требовала ювелирного контроля: одновременно удерживать текучесть камня, формировать рельеф с точностью до сантиметра и собирать металлические частицы в движущиеся фигурки. Такая многослойная работа становилась возможной только на высшем ранге, когда маг мог расщепить внимание на десятки потоков, не теряя точности ни в одном.

Полковник Ленский, которому я планировал передать командование армией на время боя, застыл над парящей моделью, изучая каждый золотой силуэт за монастырскими стенами. Штабные офицеры обступили его, жадно вглядываясь в расположение противника.

— Это… всё в реальном времени? — Ленский провёл пальцем над миниатюрной колокольней, не решаясь коснуться.