Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 9

Второй — полная противоположность: кряжистый, широкоплечий, на полголовы ниже спутника, с основательностью человека, привыкшего стоять крепко. Тёмный костюм сидел на нём ладно, но натягивался в плечах, выдавая мощь, не свойственную кабинетным чиновникам. Ладони у него были крупные, с характерными утолщениями на пальцах — я видел такие руки у кузнецов, оружейников и артефакторов, работавших с молотом ежедневно. Маркграф Татищев. Уральскоград.

Оба — маркграфы. Оба — те, кем я сам был год назад, когда жил в Угрюмихе и отбивался от Бездушных с парой сотен охотников. Между людьми, которые стоят на рубеже, существует особая связь, не требующая ни объяснений, ни доказательств. Ты либо знаешь, каково это — считать патроны перед ночной атакой, либо нет. Эти двое знали.

— Князь Платонов, — Невельский первым протянул руку, и пожатие у него оказалось жёстким, сухим, без показной силы. — Геннадий Невельский. Позвольте без долгих предисловий — не мой стиль.

— И не мой, — ответил я, кивнув на свободные стулья у стены. Мы отошли от стола на несколько шагов, но ни один из нас не сел. — Слушаю.

— Я следил за вашей карьерой с тех пор, как вы получили титул, — Невельский говорил негромко, без дипломатической обёртки. — Сначала из любопытства. Потом с интересом. Потом с уважением. Вы начали с того же, с чего начинаем все мы: деревня, частокол, нехватка патронов и толпа вечноголодных тварей за периметром. Только вы из этой точки дошли до четырёх княжеств.

— У меня были обстоятельства, которые это ускорили, — заметил я.

— У всех есть обстоятельства, — отрезал Невельский. — Не все ими пользуются, — его серые глаза, выцветшие от солнца и ветра, смотрели прямо, без маневрирования. — Благовещенск — далеко, и большинству князей в Содружестве плевать на то, что происходит за Уралом. Маньчжурская префектура давит на границу третий год подряд. Теневой тарселит, месторождение на нашем рубеже, — лакомый кусок. Маньчжурцам нужен ресурс, нам нужно его удержать. Мне нужны союзники, Прохор Игнатьевич. Настоящие. Не покровители, которые пришлют вежливое письмо и забудут, а люди, которые понимают, что значит держать оборону, когда за спиной тысяча вёрст пустого поля и ни одного подкрепления.

Я молча смотрел на него. Невельский не просил помощи, не искал защиты и не пытался произвести впечатление. Он оценивал меня, как один боевой командир оценивает другого, и говорил вещи, которые считал важными, без упаковки. За полтора года в этом мире я наговорился с дипломатами, интриганами и торговцами до оскомины. Маркграф с Дальнего Востока был как глоток свежей воды.

— Вы — единственный правитель в Содружестве за последние несколько лет, — добавил он, — кто получал маркграфский титул и знает, каково это. Остальные — наследники. Им достались стены, гарнизоны и бюджеты. Вам досталась деревня и сотня мужиков с охотничьими ружьями. И вы из этого сделали что-то боеспособное.

— Союзники — это взаимные обязательства, — ответил я. — Что вы можете предложить Благовещенску?

— Политическую поддержку, — Невельский ответил без паузы, как человек, давно сформулировавший ответ, — а при случае — обмен опытом. Ваши люди знают, как воевать с Бездушными. Мои знают, как воевать с маньчжурцами. Есть чему поучиться друг у друга. Остальное обсудим в рабочем порядке.

Татищев, молчавший до этого, переступил с ноги на ногу и вступил в разговор. Голос у него оказался глубоким, чуть хрипловатым, шуршал как гравий, и говорил он размеренно, взвешивая каждое слово.

— Позвольте и мне, — маркграф Уральскограда чуть наклонил голову. — Мой коллега — человек военный и мыслит категориями рубежей. Я, с вашего позволения, мыслю категориями дорог. Уральскоград, несмотря на постоянную опасность от Бздыхов, живёт торговлей. Сырьё с Урала идёт на запад, товары из Москвы — на восток. Караваны проходят через Муром, через Владимир, дальше на Москву. Раньше эти пути контролировали два разных княжества с разными пошлинами, разными правилами и разным уровнем безопасности. Теперь всё это контролируете вы.

— Верно, — подтвердил я.

— Мне нужны гарантии, — Татищев говорил прямо, хотя и осторожнее, чем Невельский. — Что торговые пути останутся открытыми. Что пошлины не вырастут произвольно. Что караваны не будут стоять на заставах по три дня, пока чиновник изволит проверить документы. При Сабурове во Владимире досмотр мог занять неделю, если приказчик не давал взятку. При Терехове в Муроме было лишь чуть лучше.

— При мне этого не будет, — сказал я. — И я готов предложить больше, чем просто гарантию статус-кво.

Татищев приподнял бровь, скрестив массивные руки на груди.

— Единый торговый коридор от Уральскограда до Москвы, — продолжил я. — Фиксированная пошлина, одинаковая на всём протяжении маршрута. Никаких дополнительных сборов на внутренних границах между моими территориями. Безопасность перевозок обеспечивается патрулями Стрельцов на всём участке от Мурома до владимирской заставы, дальше — по договорённости с Голицыным. Караваны, идущие по этому коридору, получают приоритет на заставах. Досмотр — стандартный, по утверждённому регламенту, без самодеятельности на местах. Если ваш приказчик простоит на моей заставе дольше четырёх часов без объективной причины, начальник заставы ответит лично передо мной.

Невельский, слушавший молча, повернулся к Татищеву. Уральский маркграф расцепил руки и потёр подбородок, раздумывая. Я видел, как за его глазами работает калькулятор: фиксированная пошлина убирала риск внезапного повышения ставок, единый коридор сокращал время доставки, патрулируемый маршрут снижал потери от бандитизма. Для человека, чей город жил торговлей, это была привлекательная схема.

— Вы хорошо подготовились, — заметил Татищев после паузы.

— Я управляю четырьмя территориями, через которые идут основные сухопутные пути между Москвой и Уралом. Было бы странно не думать об этом.

— Формальное соглашение потребует времени, — сказал маркграф, и в его голосе не было отказа, только привычная основательность. — Мне нужно вернуться, обсудить условия с местными торговыми гильдиями, просчитать объёмы. Через месяц я пришлю делегацию для переговоров. Людей с полномочиями.

— Угрюмский дворец будет для вас открыт, — кивнул я.

Невельский хлопнул Татищева по плечу — привычный жест человека, для которого физический контакт означал одобрение.

— Видишь, Алексей Дмитриевич, — обронил он. — Я же говорил, что стоит приехать.

Татищев фыркнул, однако без раздражения. Они обменялись со мной рукопожатиями — крепкими, деловыми, означавшими начало чего-то конкретного, а не ритуальную вежливость. Оба маркграфа вернулись к своим местам.

Провожая их взглядом, я отпил из бокала и позволил себе секунду удовлетворения. Невельский — военный союзник с общим пониманием того, что значит стоять на рубеже. Татищев — торговый партнёр с выходом на уральские ресурсы и восточные рынки. Ни тот, ни другой не были подданными или просителями, но, возможно, могли бы в будущем стать вассалами.

Остаток вечера превратился в работу. Тосты отзвучали, музыканты играли что-то негромкое, гости разбились на группы, и банкетный зал стал тем, чем он всегда был на мероприятиях такого уровня — торговой площадкой, где вместо товаров выкладывали обещания и ожидания. Я перемещался от стола к столу, от группы к группе, с бокалом, который почти не пил, и вежливой улыбкой, которую надевал по мере необходимости.

Первым перехватил меня Вяземский. Князь Арзамаса, знакомый ещё по московскому балу у Голицына, держался дружелюбно, даже чуть теплее, чем требовал протокол. Невысокий сухопарый старик с орлиным носом, он говорил оживлённо, жестикулировал, шутил. За этой лёгкостью, однако, просматривался расчёт: Арзамас был зажат между моими территориями с севера и запада и Нижним Новгородом с востока. Вяземский прекрасно понимал, что при желании я мог бы поглотить его княжество за неделю — у него не было армии или союзников, способных этому помешать. Он искал гарантий, и я ему их дал.