Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри - Страница 10

— До церкви я ещё дойти успею, — заявила я и решительно направилась к кабинетам служащих.

— Пелагея, умоляю! Ну, что на сей раз?! — он попытался вновь меня остановить, но для этого Толбузину бы пришлось вызывать подмогу. С ним одним я справилась в два счёта.

— Не стойте на пути, — отрезала без лишних сантиментов. — На кону, возможно, вопрос жизни и смерти.

— А не достаточно ли нам уже смертей? — возмутился Фёдор.

— Вот именно, что достаточно. И я не желаю допустить новых. Так что дайте мне пройти. Иначе подниму такой шум, что утреннее происшествие покажется вам сущим пустяком.

Сделала шаг вперёд. Толбузин всё ещё стоял на месте, загораживая проход, но я знала, что через секунду он сдастся.

— Не могу понять, Пелагея, — пробормотал он вполголоса, — ваша строптивость раздражает меня или напротив — очаровывает?

— В таком случае постойте здесь и подумайте, а я пока займусь делом, — после этих слов я твёрдо проследовала мимо и без стука отворила дверь кабинета начальника станции.

Климента Борисович уже не был застигнут врасплох моим очередным появлением. Он поглядел на меня из-под кустистых седых бровей скорее с разочарованием.

— Опять вы?

— Не опять, а снова, Климент Борисович, — я направилась прямо к его столу.

В кресле для посетителей в тот момент находился Вяземский. Он просматривал какие-то бумаги, и, конечно, тоже обратил на меня внимание. Но я задержала на нём взгляд недолго — лишь отметила, что в глазах инспектора промелькнул любопытный огонёк.

Оказавшись напротив Толбузина-старшего, я немедленно перешла к сути своего вопроса:

— Вот, поглядите, — продемонстрировала ему найденный болт. — Я обнаружила эту вещь на месте гибели отца.

Климент Борисович прищурился:

— И что же это значит?

— Поглядите внимательней, — настаивала, протягивая ему предмет. — Видите насечки на металле?

Начальник забрал болт и некоторое время вертел его у себя в руках. Он хмурился, причмокивал, разглядывал под разными ракурсами. Затем просто вернул мне со словами:

— Не понимаю, для чего вы мне это показываете.

Лицо моё так и обдало жаром от гнева:

— Да как же это не понимаете?! Болт повреждён! Он лежал на насыпи, под рельсами!

Климент Борисович пожал плечами:

— Обычное дело. Износился да и отпал. Что вас удивляет?

— Меня не удивляет, а возмущает, что вы не понимаете настолько очевидных вещей! — я повысила голос.

— Ну, знаете ли, Пелагея Константиновна! — взорвался в ответ Толбузин. — Кричать на меня я вам не позволю! И железками всякими тыкать мне в лицо тоже!

— Это не простая железка! Это улика!

— Какая улика?!

— Которая доказывает, что смерть моего отца могла быть неслучайной!

— Да вы с ума сошли! — ещё сильнее ерепенился Климент Борисович. — Как вам такое в голову пришло!

— Да очень просто! В отличие от вас, мой отец был опытным железнодорожником! Он бы такое ни за что не пропустил! Потому что болт подпилен!

— Как чушь!

— Нет, не чушь!

— Позвольте?.. — вдруг произнёс спокойный и твёрдый голос, при звуке которого отпала всякая охота орать, к тому же стало немного совестно.

Я покосилась на Гавриила Модестовича — он смотрел на меня и вежливо протягивал руку. Кажется, я даже слегка покраснела со стыда. Однако смятение моё длилось недолго. Я передала инспектору вещественное доказательство и принялась ждать его вердикт.

— Помилуйте, это какой-то абсурд… — ворчал себе под нос Климент Борисович. — Пелагея Константиновна, вы переходите всякие границы…

— Только те, за которыми находится правда, — заметила я. Он фыркнул и отвернулся. А я выжидательно уставилась на инспектора.

Теперь он изучал принесённую мною деталь. И очень хотелось верить, что хоть у кого-то получше со зрением и логикой, чем у нынешнего начальника станции.

— Что скажете? — в нетерпении спросила я.

Вяземский поднял глаза и с минуту изучал моё лицо. Однако по выражению его лица было сложно судить, о чём он думает.

— Это не похоже на естественные повреждения, — наконец заключил Вяземский. — Кроме того, насколько могу судить, деталь совсем новая.

— Вот и я том же толкую, — успела я обрадоваться.

Но радовалась всё же преждевременно.

— И всё же это ничего не доказывает, — спустил меня с небес на землю Гавриил Модестович.

Я глянула на него в недоумении:

— То есть как?..

— Болт мог укатиться с другого участка дороги, мог вывалиться из кармана какого-нибудь рабочего. Да мало ли как ещё он мог попасть на то самое место, — рассудил вслух Вяземский. — Кроме того, если даже всё так, как вы говорите, и деталь в самом деле спилили, каким образом это могло стать причиной гибели вашего многоуважаемого отца?

— Я… я не знаю… — тут я немного растерялась. — Но я не верю, что мой отец из-за банальной невнимательности мог угодить под поезд.

— Одного неверия мало, — серьёзно заявил инспектор. — Вы заметили ещё какие-нибудь улики?

— Нет, я… Я даже не успела толком оглядеться…

— И нечего вам там оглядываться! — вспыхнул Толбузин. — Подумать только! Я ведь решил, что вас беспокоит душевное несчастье! А вы задумали опорочить честь нашей станции! Будто кто-то замыслил преступление! Это же надо! Как вы помыслить о таком могли, Пелагея Константиновна?! Как в вашу юную светлую голову такое пришло?! Да разве кто-то мог желать зла вашему батюшке?! Этому честнейшему достойнейшему человеку?!

— Отец, — неожиданно заглянул в кабинет Фёдор, и тем самым хотя бы прервал эту бессмысленную патетическую тираду, — там насчёт угольных поставок господин пожаловал. Очень надёжный господин, — добавил вполголоса. — Лично ручаюсь за него.

— Не до того мне, Фёдор, — бросил раздражённо Толбузин-старшей. — Проси обождать. И вообще, займись уже делом. Да и!.. — Фёдор уже собирался закрыть дверь, как начальник его остановил: — И Пелагею Константиновну препроводи, пожалуйста, на выход.

Климент Борисович гневно свернул очами, но я его взоров нисколько не боялась. Со спокойным достоинством выдержала его взгляд, а затем коротко поклонилась и шагнула обратно к двери.

— Я это так просто не оставлю, — сообщила напоследок и всё же покинула кабинет начальника.

Глава 15.

По дороге от станции я всё-таки зашла в церковь и договорилась об отпевании и панихиде, как обещала матушке. Всё-таки дело было важным и откладывать его не представлялось возможным. Однако я не переставала размышлять о вещах более приземлённых и менее богоугодных.

Нисколько не сомневалась, что найденный вещдок имеет прямое отношение к трагическим событиям. Откуда такая уверенность? Будем считать, что интуиция. Вот только Вяземский был прав — далеко на одной интуиции не уедешь. Если я хочу во всём разобраться и докопаться до истины, придётся ещё потрудиться. Причём трудиться предстояло именно мне — никому другому подобное и в голову не приходило. Для всех остальных вопрос был уже решён — Константин Аристархович погиб в силу несчастливого стечения обстоятельств, оставалось его лишь оплакать честь по чести и схоронить по всем правилам.

О том же пеклась и Евдокия Ивановна. Кроме того, у неё имелся ещё один «незакрытый гештальт».

— Фёдор Климентович, полагаю, крайне поспособствовал в решении заупокойного служения? — тотчас осведомилась она, как только я вернулась домой и сообщила, что все договорённости со священником улажены.

— Разумеется. Крайне поспособствовал, — без зазрения совести соврала я.

— Прекрасно. Всё-таки замечательный он молодой человек, — вздохнула она, растроганная уже вовсе не смертью супруга.

Не знаю, что сейчас меня раздражало больше — её весьма быстрая адаптация после смерти мужа или непрестанные воздыхания о Толбузене-младшем. Но я решила, что это такая форма психологической защиты — матушка «переключилась» на другую задачу, дабы не утонуть в личном горе.

— Конечно, маменька, — процедила я сквозь зубы и уже собиралась подняться в свою комнату, как Евдокия Ивановна остановила меня вопросом: