Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри - Страница 37

Рядом со мной даже дочка Лебедева и та смотрелась бы куда выигрышней. Иван Фомич уж никаких богатств за единственную родную кровь не пожалел бы — это точно. К тому же Варвара Лебедева была куда краше меня, и это тоже, увы, неоспоримо.

Встав утром с постели, я добрела до зеркала и долго-долго смотрела сама на себя. Ни в прошлой жизни, ни в этой бог не наградил меня особой внешней привлекательностью. Иными словами: я не выиграла ни в генетическую лотерею, ни в любую другую. А потому обязана была смотреть на вещи трезво: даже если я симпатична Вяземскому, даже если ОЧЕНЬ симпатична (что вряд ли), он не сможет быть со мной. Я имею в виду по-настоящему, как мой партнёр, спутник, муж. Он может предложить мне разве что должность своей любовницы или запасной «тульской» жены, неофициальной, разумеется. И это единственный реалистичный план наших отношений. На большее рассчитывать не следует.

Я примирилась с этой мыслью. И успокоилась.

Да, такое успокоение приносит боль, но вместе с тем приносит облегчение. Когда трезво понимаешь, каковы твои шансы — не эфемерные, не желаемые, а самые настоящие, реальные.

Понятно, что всем хочется верить в сказку. Всем хочется вдохновляться иллюзией, что счастье порой стучится в дверь. И ведь правда стучится! Иногда. Редко. В исключительных случаях. Просто никто обычно не делает таких пометок. Обычно говорят: «Ну, бывает же всякое в жизни! Принцы женятся на простушках! Простушки становятся королевишнами!». Всё так. С единственной оговоркой: так случается крайне редко — шанс один на миллион или даже на миллиард. Во всех же остальных случаях происходит боль самообмана, разрушение надежды и жестокое столкновение с бетонной стеной под названием «реальная жизнь». Я достаточно прожила на свете, чтобы понимать — сказочные сюжеты следует оставлять на страницах книг, и никогда не позволять себе примерять их к реальности, как бы того ни хотелось.

— Доброе утро, Пелагея Константиновна, — произнёс испектор, подавая мне руку.

Сегодня его тон показался наиболее официальным из всех, что когда-либо князь обращал ко мне. Стало быть, он уловил суть текущего положения. И согласился с этим. Не оспорил и не попытался нивелировать, а значит, я всё поняла и сделала правильно.

— Доброе утро, Гавриил Модестович, — я шагнула на ступеньку и забралась в карету. Разместилась на сидении, Вяземский сел напротив. — Вы что-нибудь обсуждали с Климентом Борисовичем?

— Только вопросы, касающиеся сирот, — ответил князь. — Вчера поздним вечером я дополнительно проконтролировал, что господин Толбузин не упустил никаких важных нюансов.

— А... Другие вопросы?.. — осведомилась я вполголоса, пристально глядя на Вяземского.

Он также глянул на меня прямо:

— Разумеется, обо всём остальном я молчу, Пелагея Константиновна. Всё останое покамест касается лишь нашего с вами разумения. И я очень надеюсь, что сегодня же некоторые вопросы прояснятся в значительной степени.

— Я тоже на это надеюсь, — кивнула я и увела взгляд в окно.

Глава 50.

Карета двигалась неспешно, увозя нас в сторону Ясенков, где находились казённые будки работников железной дорогие. Многие служащие жили там, это было самое бесхитростное, зато бесплатное жильё, которого многие не смогли бы себе позволить. Там и проживал Савелий Михайлович Игнатов, к которому мы держали путь.

Признаться, я нервничала. Не только из-за вчерашнего потрясения с аварией или собственных недальновидных действий личного характера, но из-за того, что нам с Гавриилом Модестовичем в скорости предстояло. Сердце подсказывало: эта ниточка куда-то непременно приведёт. Не в тупик и не к очередному вопросу без ответа, а к чему-то очень важному. Не исключено, что наконец откроется тайна гибели моего отца. И, конечно, я многое бы отдала, чтобы это случилось.

Но вместе с тем совершенно не желала, чтобы Савелий оказался причастен. Ещё вчера мы плечом к плечу спасали маленькие жизни. Игнатов вёл себя самоотвержено, смело, настойчиво, как может поступать лишь чистый совестью человек. По крайней мере, я так считала раньше. Но если вскроется, что совесть обходчика далеко не так чиста, — как мне самой дальше жить с этим знанием? Что один и тот же человек способен сотворить благородное, настоящее дело, но одновременно способен и самый страшный грех...

— О чём размышляете, Пелагея Константиновна? — спросил Вяземский, заметив моё молчание.

Мы почти не общались в дороге, да и он верно заметил, что я ушла далеко в свои мысли.

— О том, возможно ли, чтобы один тот же человек способен содействовать и в гнусности, и в богоугодном творении, — без лукавства ответила я.

Кажется, инспектор сразу уловил суть моих дум и покачал головой.

— Сказать по правде, я также о том помышлял накануне, — проговорил он, глядя в окно. — Но ведь все мы не святы.

— Да, но грех греху — рознь... Одно дело — яблоко из чужого сада своровать. И совсем другое... — я не окончила свою мысль.

Но Гавриил Модестович кивнул понимающе:

— Мы непременно докопаемся до истины. И какой бы ни была она, важнее всего обличить правду. Быть может, те, кто несёт в себе тяжесть вины, как раз и способны на самые искренние и сильные поступки, дабы искупить хотя бы часть согрешённого.

— Пожалуй, вы правы, — согласилась я. — И вс же... Константин Аристархович всегда был добр к своим работникам. Не могу поверить, что хотя бы один из служилых мог замыслить недоброе на его счёт. Тем более — Савелий.

— Мы не знаем, что привело его на этот путь. И не станем судить, покуда вина не доказана. Однако вы должны быть тверды, невзирая на личные чувства.

Мне показалось, что эта реплика относилась не столько к Савелию, сколько к тому, что случилось между мной и князем. Потому я неосознанно сжала кулаки и выпрямилась.

— Пелагея Константиновна, если вам трудно, я могу пойти и один, — предложил Вяземский, чем только разозлил меня.

— Об этом не может идти и речи, Гавриил Модестович. Мы идём вместе. И это не обсуждается.

— Как пожелаете, сударыня, — после небольшой паузы ответил инспектор.

Карета остановилась. Вяземский вышел первым, снова подал мне руку. Мы очутились перед небольшим участком, посреди которого находилась будка — домом это сложно было назвать, но никто не жаловался на подобные условия.

Пройдя в калитку, мы двинулись к двери по протоптанной дорожке. Савелий открыл сразу же. И как только показался на пороге, стало понятно, что свой выходной день он проводит не самым здоровым образом.

— Пелагея Константиновна? Гавриил Модестович? — у обходчика вытянулось лицо при виде нас. Он явно засмущался своего растрёпанного вида. Мы не предупреждали о своём визите, а Савелий никого, видимо, не ждал, потому и вышел непричёсанный в одной рубахе. Он не был пьян стельку, но, судя по всему, недавно «принял на грудь».

— Здравствуй, Савелий, — начал инспектор. — Мы проезжали мимо и решили заглянуть к тебе с визитом.

— Надеюсь, не потревожили тебя? — ласково улыбнулась я.

— Полно вам, барышня! — замахал руками Игнатов. — Какие уж тревоги? Вы входите-входите! — он распахнул перед нами двери и посторонился. — Для меня честь видеть таких гостей! Да больно сиротлива моя избушка для благородных господ.

— Ничего страшного, — ответил Гавриил Модестович, пропуская меня вперёд себя. — Бедность — не порок.

— То-то и оно — не порок! — усмехнулся Савелий и прикрыл за нами дверь. — А средства ведь тоже никого не порочат! — он засмеялся шутке.

А у меня в груди всё сжалось в тот момент. И хотя своё волнение я замаскировала под натянутой улыбкой, это был первый нехороший сигнал, который невозможно игнорировать.

— Хотите, чаем вас угощу? — предложил Игнатов, пытаясь хоть как-то скрасить обстановку. — Авось не побрезгуете?

— Отчего же брезговать? Чай согревает и душу, и тело, — согласился Гавриил Модестович и украдкой огляделся, пока Савелий тут же бросился хлопотать с самоваром.