Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 12

Он сделал паузу, глядя на погребальный костер.

— И еще одно, — Гдовский понизил голос почти до шепота. — Некоторые находят здесь любовь. Настоящую, а не салонные интрижки или династические браки. Любовь, рожденную на грани жизни и смерти, когда души обнажены, а чувства обострены до предела. Такая любовь случается раз в жизни, и ее не заменит ничто. Береги свою девушку, Олег. Я видел, как вы смотрите друг на друга. Это редкий дар — найти того, ради кого стоит жить, а не просто выживать!

Наставник подошел ближе на шаг и крепко сжал мое плечо.

— Все узлы, завязанные здесь, придется распутывать потом, — закончил он. — Долги чести, кровная месть, невыполненные обещания — все это последует за тобой в большую жизнь. И поверь, там, среди дворцовых интриг и политических игр, разрешать эти вопросы будет намного сложнее и опаснее. Здесь хотя бы все прозрачно — меч в руке, враг напротив. Там тебя будут убивать, улыбаясь, отпуская комплименты и заключая в дружеские обнимая.

— Почему вы это делаете? — спросил я прямо. — Почему заботитесь обо мне? Долг перед князем Псковским давно выплачен. Вы спасли меня от гибели в первые дни, обучили, дали шанс. Чего еще вы хотите? Чтобы я чувствовал себя обязанным вам?

Гдовский долго молчал, глядя мне в глаза. Потом горько усмехнулся.

— Потому что ты — редкость, парень. Потенциальный двадцатирунник, сохраняющий человечность. Таких очень мало. Большинство теряют последние остатки человечности уже к пятой руне. Становятся равнодушными машинами для убийства, сгустками чистой силы, неспособными на простые человеческие чувства. Как Юрий Ростовский, например.

В его словах звучала искренняя забота, что немало меня удивило.

— Не потеряй себя, Олег. Ни на Играх, ни после. Помни — истинная сила не только в количестве Рун на запястье. Это способность оставаться человеком, когда весь мир пытается превратить тебя в чудовище. Способность делать выбор не только умом, но и сердцем. Способность любить, когда проще ненавидеть.

Гдовский поднял руку и взъерошил мои незаплетенные в косу волосы — жест неожиданно теплый и человечный для сурового наставника. Потом развернулся и пошел прочь, но через несколько шагов остановился.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — В старые времена арии, которым опротивела кровавая бойня среди себе подобных, уходили в монастыри Единого. Искали покоя, искупления, смысла в служении высшему Богу. Времена изменились — монастырей почти не осталось, вера ослабла. Сейчас становятся священниками. Но есть другой путь для тех, кто устал от бессмысленной резни.

Он обернулся и посмотрел на меня с грустной улыбкой.

— Можно стать наставником на Играх. Нужен лишь десятый ранг и рекомендация действующего наставника. Я составлю тебе протекцию, и ее приобщат к твоему личному делу. Каждый арий, даже Император имеет право уйти в священники и наставники на Играх, обретя неприкосновенность. И никто ни в праве им это запретить. Имей это в виду. Если выживешь, конечно…

— Благодарю за предложение, — ответил я. — Поразмыслю он нем, если выживу!

Гдовский кивнул и зашагал прочь размеренным шагом человека, выполнившего свой долг. Я долго смотрел на его удаляющуюся фигуру, пока она не скрылась за внешними воротами Крепости.

Последний из наставников покинул площадь. Погребальный костер догорал, превращаясь в груду тлеющих углей. Пепел поднимался в ночное небо и опадал серым снегом, медленно оседая на древние камни. Первый этап Игр Ариев завершился.

Я развернулся и посмотрел на открытые врата, ведущие во внутреннюю часть Крепости — туда, куда ни один из нас еще не ступал. За ними меня ждала неизвестность. Неизвестность, по сравнению с которой уже пережитый ад покажется детской игрой.

Глава 5

Крепость

Тишина после бури всегда обманчива. Она шепчет о покое, которого нет, и о безопасности, которая лишь иллюзия. Я стоял посреди зала собраний Крепости и слушал эту тишину — густую, почти осязаемую, пропитанную запахом страха и пепла от догоревшего погребального костра.

Зал встретил нас холодом древних камней и эхом наших шагов под высокими сводами. Факелы в железных держателях бросали неровный свет на грубую кладку стен, где столетия оставили свои шрамы — следы копоти от бесчисленных огней, выбоины от оружия, темные пятна, о происхождении которых лучше было не думать.

Мы собрались здесь все — жалкие остатки двенадцати команд, пережившие Прорыв и проводившие товарищей в последний путь. Чуть больше полутора сотен измученных убийц, в глазах которых еще плескался ужас прошедшей ночи. Одни покачивались от усталости, другие сжимали рукояти мечей так, словно от этого зависела их жизнь. И может быть, так оно и было.

Свят стоял слева от меня, излучая через нашу кровную связь нервное напряжение, похожее на гудение натянутой тетивы. Его пальцы постукивали по рукояти меча в беспокойном ритме — привычка, появившаяся после смерти Ирины. Справа Ростовский демонстрировал ледяное спокойствие, но я чувствовал скрытую под маской безразличия готовность к любому повороту событий.

На дальней стене, где я ожидал увидеть обветшалый гобелен с подвигами Единого, висел новый. На нем были отображены контуры всех двенадцати Крепостей, нанесенные чернилами с почти картографической точностью.

Крепости образовывали почти правильную решетку — три ряда по четыре в каждом. Наша, заключенная в красный круг, находилась в северо-восточном углу, у самого берега Ладожского озера. Далее на запад — еще два ряда по четыре Крепости в каждом. Расстояния между укреплениями составляли около двадцати километров — достаточно близко для однодневного марш-броска, но слишком далеко для быстрой помощи в случае нападения.

Леса покрывали большую часть территории между Крепостями. Несколько ручьев серебристыми нитями связывали Крепости в единую систему, а в самом центре карты темнело большое озеро неправильной формы.

Огромная территория. Сотни квадратных километров дикого леса, кишащего Тварями, и двенадцать Крепостей с горсткой выживших кадетов в каждой. Идеальная арена для долгой, изматывающей войны на истощение.

— Кадеты, прошу внимания! — голос Тульского прорезал гул приглушенных разговоров.

Ярослав стоял у карты, и свет факелов превращал его изможденное лицо в переменчивую маску из света и тени. После Прорыва он окончательно взял бразды правления в свои руки, и никто не оспаривал его власть. Даже те, кто еще вчера мог бы претендовать на лидерство, признали его превосходство — не только в силе, но и в способности принимать решения в критических ситуациях.

— Прошу внимания! — повторил он, и постепенно зал затих. — Голосование завершено. Большинство из вас поддержало меня, и я принимаю командование объединенной командой Крепости.

В его голосе не было торжества победителя — только усталость человека, понимающего тяжесть взваленной на плечи ноши. Он обвел взглядом присутствующих, и сделал шаг навстречу, оказавшись к нам лицом к лицу.

— Я не буду произносить пафосных речей о чести и славе, — губы Тульского скривились в горькой усмешке. — Мы все прекрасно осознаем главную цель. Выжить. Любой ценой. И я готов пойти на любые меры ради достижения этой цели.

Кто-то в задних рядах одобрительно хмыкнул. После напыщенного пафоса воеводы искренность Тульского была как глоток свежего воздуха.

— Перепись выживших проведена, — Тульский подошел к столу, на котором лежали исписанные листы. — Двенадцать отрядов, в каждом от двенадцати до пятнадцати человек. Командиры назначены из числа самых опытных и сильных кадетов. Подчинение им безоговорочное. Неразрешимые конфликты решаются через меня, мое решение окончательно и обсуждению не подлежит.

Ярослав сделал паузу, и оглядел зал. Я едва сдержал усмешку. Этому он точно научился у наших наставников.

— Два слова о правилах нашего общежития, — его голос стал жестче, обретя металлические нотки. — Слушайте внимательно, повторять не буду, а незнание не спасет от наказания.