Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 18

Но я-то знал правду. Время утекало сквозь пальцы, как песок. И с каждым днем шансы на выживание становились все призрачнее. Мы были обречены. Все варианты, которые обсуждались на заседании — атаки, сражения, осады — вели в тупик. Потому что проблема была не в тактике или стратегии. Проблема была в самой постановке задачи.

Двенадцать Крепостей. Около полутора тысяч кадетов в сумме. Единственный способ взять их под контроль — объединить большинство Крепостей под единым командованием мирным путем. При том, что каждый апостольный княжич или княжна считает себя достойным власти, каждый готов убивать за право командовать.

Я закрыл глаза и попытался представить карту с высоты птичьего полета. Двенадцать точек, связанных невидимыми нитями потенциальных союзов и конфликтов. В девяти из них командуют наследники апостольных родов, будущие правители княжеств. Люди, для которых Игры — не только борьба за выживание, но и подготовка к большой политике.

Именно это было ключом. Не сиюминутная выгода, а долгосрочная перспектива. Не власть над Крепостями во время Игр Ариев, а союзы, которые сохранятся после Игр. Но как убедить их? Как заставить отказаться от немедленной выгоды ради туманного будущего?

Я не знал. Пока не знал. Но время еще было. Месяц, может, два. Достаточно, чтобы найти решение. Или умереть, пытаясь его найти.

Глава 7

Переговоры и переговорщики

Из цепких объятий сна меня вырвал тревожный сигнал рога — три протяжных, пронзительных гудка, каждый из которых длился дольше обычного. Звук проник в подземелье через толщу камней, отразился от стен моей каморки и ударил по барабанным перепонкам с такой силой, словно трубач стоял прямо надо мной.

Я вскочил с жесткой лежанки, и в тот же миг накатила волна чужой тревоги — горячая, липкая, похожая на прикосновение вспотевшей ладони к обнаженной коже. Свят и Юрий. Их эмоции хлынули через кровную связь одновременно, смешиваясь с моей собственной тревогой и многократно ее усиливая.

Рунный купол над Крепостью не был потревожен — я бы почувствовал любое вторжение мгновенно, как паук чувствует муху, застрявшую в паутине. Но на всякий случай усилил защитное поле до максимума. Энергия хлынула из Рунного камня, и неоновое марево над Крепостью вспыхнуло ярче, превращаясь из полупрозрачной пленки в плотный, осязаемый барьер.

Натянув рубаху прямо на голое тело — времени одеваться полностью не было, я бросился к лестнице. Босые ноги шлепали по холодным камням, оставляя следы. Ступени под ногами были скользкими от конденсата, и я едва не упал, миновав второй пролет. Схватился за стену, ободрав ладонь о грубый камень, но продолжил бежать.

На первом этаже царил хаос. Кадеты выбегали из казарм, на ходу натягивая одежду и пристегивая мечи к поясам. Лица были испуганными, но в глазах читалась смесь страха и решимости. Я влился в поток полуодетых парней и девчонок, и мы вынеслись во двор как река, прорвавшая плотину.

Утренний холод ударил по разгоряченной со сна коже тысячами ледяных игл. Мы бежали к внешним воротам, где уже собрались командиры.

Тульский стоял у самых ворот, полностью одетый и вооруженный, словно не ложился спать вовсе. Что, впрочем, было весьма вероятно — после смерти Бояны он редко позволял себе роскошь полноценного отдыха.

В предрассветных сумерках его лицо казалось восковой маской. Кожа на скулах натянулась и стала похожа на грязно-желтый пергамент. Глаза запали, а щеки ввалились, придавая лицу сходство с черепом. Даже губы утратили цвет, став серыми как зола в остывшем костре.

Увидев меня, он кивнул — короткий, деловой жест человека, у которого нет времени на церемонии.

— Переговорщики, — хрипло сказал он. — Три человека с белым флагом. Разведка докладывает — засады нет, по крайней мере, в радиусе километра от стены. Но это не значит, что ее нет вообще.

Он повернулся ко мне, и в его потухших глазах мелькнул холодный расчет.

— Отключай купол — впустим их внутрь, но будь начеку. Держи связь с камнем постоянно. Если они пришли кого-то убить, то в первую очередь — тебя. Без хранителя мы беззащитны, и все это прекрасно понимают.

Я кивнул, соглашаясь. Логика была железной — устранив меня, враги лишили бы Крепость главной защиты. Даже если кто-то другой смог бы управлять Рунным камнем, на установление связи ушло бы время. Драгоценное время, которого у осажденных обычно нет.

Тульский повернулся к собравшимся кадетам и отдал короткие, четкие приказы. Четверо самых крепких парней подошли к массивным створкам ворот и начали их открывать. Несмазанные петли издали протяжный стон, от которого по спине пробежали мурашки.

Еще два десятка кадетов выстроились по обе стороны от ворот, обнажив клинки. Утренний свет играл на стальных лезвиях, превращая их в полоски жидкого серебра. Лица парней и девчонок были невозмутимы, но пальцы на рукоятях мечей подрагивали. В воздухе висело напряжение, густое как утренний туман.

— Остальные — во внутренний двор! — скомандовал Тульский. — Быстро! И заприте за собой ворота!

Основная масса кадетов нехотя потянулась назад, бросая любопытные взгляды на медленно открывающиеся ворота. Всем хотелось увидеть, кто пришел и зачем, но приказ есть приказ. Рядом с нами остались только командиры отрядов — двенадцать человек, имевших право присутствовать при переговорах.

Свят успел подбежать ко мне, пользуясь всеобщей суматохой. Его волосы торчали во все стороны, на щеке отпечатался след от подушки, а рубаха была застегнута криво — он явно одевался в спешке.

— Не нравится мне все это, — прошептал он, наклонившись к моему уху. — Будь осторожен, Олег. Не с переговорщиками — с Ростовским. У меня дурное предчувствие…

Ростовский подошел с другой стороны, и я почувствовал его холодное спокойствие — ледяная уверенность человека, готового к любому развитию событий. Но под этим спокойствием пульсировала тревога, тщательно скрываемая за маской безразличия.

— Смотри в оба, — коротко сказал он, сжав мое плечо. — И не отключай купол, пока не убедишься, что их действительно трое.

Парни ушли вслед за остальными, и я обратил взор на внешние ворота. Тяжелые створки открылись полностью, явив нашим взглядам трех кадетов, стоящих в десятке метров от входа. Утренний туман плотно окутывал их, превращая темные фигуры в призрачные силуэты.

Я вгляделся вдаль через мерцающее марево защитного купола. Искажение было сильным — их силуэты дрожали и расплывались, словно отражения в потревоженной воде. Но я смог разглядеть главное — переговорщиков действительно было трое.

Убедившись в отсутствии непосредственной угрозы, я начал медленно ослаблять купол, превращая непроницаемый барьер в полупрозрачную пленку, которую можно пройти, но которая мгновенно уплотнится при малейшей опасности.

Неоновое марево потускнело, и фигуры переговорщиков обрели четкость. Парни медленно двинулись вперед. Шаг, еще шаг. Размеренно, без спешки, давая нам время рассмотреть себя и убедиться в отсутствии угрозы. Наконец они остановились в нескольких шагах от нас, и я снова усилил купол, отрезав нас от внешнего мира сияющей стеной.

Теперь я мог рассмотреть их лица. Возглавлявший группу был высок и строен, с той особой грацией движений, которая выдает человека, с детства обученного фехтованию и верховой езде. Его светло-русые волосы были заплетены в длинную густую косу. Парень выделялся правильными, аристократическими чертами лица: высокие скулы, прямой нос и ярко-голубые глаза, умные, оценивающие.

На его левом запястье мерцали пять рун. Пятирунник — серьезная сила, достойный противник или союзник. Двое его спутников были послабее — у одного три руны, у другого четыре. Но и они выглядели опасными, как всякий кадет перешагнувший трехрунный рубеж.

— Я Витомир Росавский, — представился светловолосый. — Командир десятой Крепости.

Он медленно оглядел нас, и его взгляд остановился на мне. Он обратил внимание на шесть рун на моем запястье, увидел в моем лице фамильные черты Рода Псковских и решил, что я — командир Крепости.