Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 42

— Нет, у меня на вас не встает, хотя вы и голые! — выдавил он между приступами смеха, вытирая выступившие на глазах слезы. — И это при всей вашей неоспоримой красоте! Я священником хочу стать, а им запрещено делить ложе с женщиной…

— Делить ложе, — протянул Свят, передразнивая его высокопарный слог и закатывая глаза. — Слова-то какие! Прямо как из древней саги! Да ты рукоблудишь чаще, чем Псковский любится — какое служение Единому?

— Это не возбраняется! — не растерялся Ростовский, и его глаза озорно заблестели в лунном свете. — В священных текстах об этом ничего не сказано! И кто бы говорил — ты скоро кожу на ладонях сотрешь, и не только на ладонях!

— И ты готов отказаться от девичьих ласк? — округлив глаза, уже серьезнее спросил Свят, снова опускаясь на листья и поворачиваясь к Юрию. — Добровольно⁈ Навсегда⁈

В его голосе прозвучало искреннее непонимание, смешанное с ужасом. Для Свята, который ловил восхищенные взгляды девушек с тех пор, как начал осознавать себя, идея добровольного целибата казалась абсурдной, противоестественной.

— Ты же от них отказался, и еще жив! — язвительно ответил Юрий, и я почувствовал укол боли в его словах, эхом отозвавшийся через связь.

Тема была больной для Святослава. После смерти Вележской он будто отгородился от всего мира невидимой стеной. Больше не флиртовал с девушками, не искал их общества, не отвечал на недвусмысленные намеки. Словно часть его души умерла вместе с ней, и на месте, где раньше был огонь страсти, осталась только холодная пустота.

— Остановитесь, горячие карельские парни, — вмешался я в их диалог. — Как дети, ей-богу! Вы еще поспорьте, у кого длиннее!

— У меня! — в один голос выкрикнули они, затем переглянулись и расхохотались так, что по лесу прокатилось эхо, вспугнув ночных птиц.

Я улыбнулся их беззаботности, но внутри сжалось что-то тяжелое и холодное, словно ледяной кулак сдавил сердце. Эти моменты были драгоценны именно потому, что могли оказаться последними. Завтра, послезавтра, через неделю — кто знает, сколько нам отпущено? Каждый день на Полигоне мог стать последним. И я хотел запомнить эту ночь, этот смех, эти лица. Запечатлеть в памяти навсегда, чтобы, когда придет конец, у меня хотя бы были светлые воспоминания о том, что в этом аду было место не только для смертей.

— Священником, значит, — задумчиво произнес я, снова возвращаясь к серьезному разговору, потому что откладывать его дальше было нельзя. — Ты же наследник Апостольного Рода?

— Формально! — Юрий пожал плечами, и в его голосе прозвучала горечь, которую он даже не пытался скрыть. — Весь Род будет счастлив, если я объявлю об уходе в служение Единому…

Я повернул голову, чтобы видеть его лицо. Через кровную связь я ощущал бурю эмоций, которую Юрий пытался скрыть за маской безразличия, но она прорывалась, как вода сквозь трещины в бетонной плотине. Боль, обиду, чувство собственной ненужности, желание доказать что-то, но непонимание — кому и зачем.

— Почему? — спросил я, глядя ему в глаза, пытаясь понять, что движет им на самом деле. — От чего ты хочешь сбежать? От себя или от мира? От того, кем ты стал, или от того, кем тебе стать предстоит?

Юрий молчал долго. Так долго, что я уже решил, что он не ответит, что вопрос задел слишком глубоко, коснулся той раны, которую он тщательно скрывал даже от самых близких. Но наконец он собрался с духом, и слова потекли медленно, с трудом, словно каждое причиняло физическую боль, вырывалось из груди вместе с куском души.

— Служители не убивают, — ответил он тихо, почти шепотом. — Я больше не хочу убивать… Устал видеть, как жизнь уходит из глаз тех, кого я убиваю. Устал чувствовать, как теплая кровь течет по моим рукам. Устал просыпаться по ночам и видеть их лица — всех, кого я убил. Тварей, ариев, не важно!

У меня челюсть отвисла от удивления. Через связь я чувствовал, что он абсолютно искренен. Не шутит, не преувеличивает, не пытается играть чужую роль. Он действительно устал убивать.

— Но ты же прирожденная машина для убийства! — вырвалось у меня прежде, чем я успел сдержаться, и я тут же пожалел об этих словах. — Ты же хорош в мечном бою, как никто другой! Ты же убил столько Тварей… Столько кадетов…

— Я стану служителем Единого, — прервал меня Юрий, в его голосе прозвучала сталь. — Еще в школе решил. Иногда чтобы отринуть зло, нужно погрязнуть в нем окончательно. Но мне нужна пятая руна — без нее клириком не стать… Такие правила…

Я молчал, переваривая услышанное. Его слова открывали передо мной совершенно другого человека — не расчетливого и хладнокровного воина, каким я привык его видеть, а мятущуюся душу, ищущую спасения от самого себя. Юрий не просто хотел стать священником — он искал искупления. Он надеялся, что служение Единому омоет его от крови, которой были испачканы его руки. Что годы молитв и служения людям смогут компенсировать те жизни, что он забрал.

— Тебе недолго осталось, — пожал плечами я, не зная, что еще сказать, какие слова могли бы утешить или поддержать. — Скоро ты получишь пятую руну. А там и до конца Игр недалеко.

— А кем хотите стать вы? — спросил Юрий и замолчал.

— Я — воином в дружине отца, — Свят пожал плечами с деланным безразличием, но я уловил через связь оттенок горечи в его эмоциях, примесь обреченности. — У меня выбора другого нет… Пятый сын Тверского князя не может занять престол. Только воин. Только служение Роду. Только продолжение того, что делали мой отец, дед, прадед и все, кто был до них.

В его словах слышалась обреченность, принятие неизбежного. Свят любил свободу, любил принимать решения сам, любил идти своим путем, не оглядываясь на традиции и ожидания. Но путь для него был проложен задолго до его рождения — родовые традиции, ожидания семьи, долг перед Родом.

Настала моя очередь делиться сокровенным, но я не знал ответа на этот простой, казалось бы, вопрос. Будущее было темным пятном, в которое я боялся всматриваться слишком пристально, опасаясь, что увижу там только смерть и разрушение.

— Я убью князя Псковского, — сказал я медленно, выговаривая каждое слово, словно оно было камнем, который нужно было вытащить из горла. — Это единственное, в чем я уверен. Единственная цель, которая не дает мне сойти с ума здесь.

— А потом? — настойчиво спросил Юрий, приподнимаясь на локте и глядя мне прямо в глаза. — Что ты будешь делать после? Когда убьешь его и отомстишь за все, что он сделал? Пустота же останется. Огромная, зияющая пустота. Чем ты ее заполнишь?

Я много размышлял над этим вопросом в долгие бессонные ночи. Еще три месяца назад, в самом начале Игр, я хотел сражаться с жестокой имперской системой, которая отправляет своих лучших сынов и дочерей на верную смерть ради непонятных целей. Я был полон праведного гнева и желания изменить мир, перестроить его, сделать справедливее. Но чем больше сражался с Тварями, чем больше видел смерти и крови, чем больше терял товарищей, тем больше сомневался в правильности своих стремлений, в реальности своих целей.

Я стремительно взрослел на этих Играх. Детские идеалы разбивались о реальность, как волны о скалы. Романтические представления о героизме разлетались в прах при виде раздробленных черепов и вспоротых животов. И постепенно приходило понимание — горькое, трезвое понимание — что один человек не может перестроить систему. Если, конечно, он не Император всея Руси. Да и Императоры не всесильны: они не могут идти наперекор правящих элит, не могут в одночасье отменить вековые традиции. Империя — это гигантская машина, в которой каждый винтик играет свою роль. И заменить один винтик означает лишь то, что машина продолжит работать, может быть, с небольшим скрипом, но работать.

— Я не знаю, что буду делать после, — наконец честно ответил я. — Если бы священникам было дозволено жениться, стал бы клириком, как планируешь ты, Юрий… Уехал бы куда-нибудь далеко, в тихий приход на окраине империи, где не знают моего имени и не помнят моих грехов. Может, тогда бы душа моя обрела покой, которого так не хватает. Может, тогда бы кошмары перестали преследовать меня по ночам.