Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 48

Его клинок прошел по моей спине, оставив глубокий порез, из которого хлынула кровь. Я зашатался, зашипев от боли, но все же удержался силой воли и отскочил назад, прихрамывая. Спина горела огнем, каждое движение отдавалось острой болью, пульсирующей в такт сердцебиению, но я мог стоять, мог двигаться и мог сражаться.

Мы снова разошлись по противоположным сторонам поляны, тяжело дыша и истекая кровью из множественных ран. Два израненных ария стояли друг перед другом, и каждый знал, что следующая атака может стать последней.

— Устал? — спросил Тульский, переводя дыхание. — Уже готов сдаться? Брось меч, и я подарю тебе быструю смерть! Обещаю!

— Никогда, — прохрипел я, сжимая меч до боли в пальцах. — Я убью тебя, Тварь!

— Тварь? — он расхохотался — коротко, истерично, звук больше напоминал кашель, чем смех. — Не больше, чем ты! Я делал то, что было необходимо — обеспечивал выживание Крепости! Делал то, что не смог бы сделать ты, потому что у тебя не хватило бы духу! А ты… Ты просто не понимаешь, что такое настоящая власть. Что такое ответственность за сотни парней и девчонок! Ты всегда был наблюдателем, Псковский! Сторонним наблюдателем, чистоплюем, который находит оправдания, чтобы лишний раз не замарать руки в чужой крови!

Мы медленно шли по границе воображаемого круга, наставив друг на друга клинки. Оружие дрожало в наших ослабевших руках. Каждый искал момент для атаки, каждый пытался вычислить следующий ход противника. Это была игра в кошки-мышки, где ставкой была жизнь.

— Я не Тварь, Псковский, — обессиленно повторил Тульский, и в его голосе впервые за весь бой прозвучало нечто похожее на искренность. — Ты всегда знал, что я убью Ростовского! И он знал тоже! Мы все это знали! Это был лишь вопрос времени и удобного случая. Кроме того, власть тверда лишь пока она едина! Один командир, одна воля, один путь к победе! Расколотая власть — это слабая власть. Ты же сам говорил, что не хочешь командовать. Значит, командовать буду я. И мне нужна абсолютная, неоспоримая власть над командой!

Его слова резанули по живому, потому что в них была горькая правда. Я действительно знал, что Ростовский обречен с того самого мгновения, когда он убил Бояну. Знал с того момента, когда Тульский озвучил свой выбор — он или мои друзья.

— Это лишь слова, Тульский! — крикнул я, делая шаг вперед и морщась от боли. — Красивые слова, которыми ты прикрываешь обычное подлое предательство! Ты трус! Ты зарезал их во сне, не дав даже шанса защититься! Ты заплатишь за их смерти! Сполна! Я клянусь кровью своего Рода!

— А ты? — Ярослав хищно оскалился, обнажив окровавленные зубы. В лунном свете они казались клыками хищника, готового вцепиться в мое горло. — Ты заплатишь за жизни тех бедолаг, которых я убил твоей рукой? Помнишь их, Псковский? Помнишь лица этих парней девчонок? Почему ты не обвиняешь меня в их смертях? Или их жизни ничего не стоят, потому что они не были твоими друзьями?

Его слова ударили как физический удар в живот. Я действительно забыл о них — о кадетах, чьими телами Тульский убил двоих первых командиров Крепости. Я позволил ему сделать это, не воспротивился, более того — участвовал в этом, держал их руки, вкладывал в них мечи. Значит ли это, что их кровь на моих руках тоже? Что я такой же убийца, как Тульский? Такой же предатель?

Он был прав. Мысль об этом была отвратительной, но я не мог от нее отмахнуться. Она засела занозой в сознании, заставляя усомниться в собственной правоте, в собственной моральной чистоте.

— Серая мораль, Псковский! — Тульский взмахнул мечом, указав на меня острием. — Се-ра-я! Ты осознаешь это так же четко, как я! На Играх нет черного и белого, нет добра и зла, нет правых и виноватых. Есть только выживание любой ценой. Выживание, купленное кровью других. И ты убивал ради этого. Убивал много, убивал часто, убивал тех, кто был слабее. Чем ты лучше меня? Объясни! Я искренне хочу понять!

Я молчал, потому что не знал, что ответить. Он был прав. Проклятый, трижды проклятый Тульский был прав. Я убил десятки людей за три кровавых месяца Игр. Убил жестоко и хладнокровно. Убил, потому что так было нужно для выживания, нужно для осуществления мести, мечту о которой я лелеял. Моя мораль действительно стала серой, размытой, неопределенной, текучей.

Но все это было неважно. Он убил моих друзей. Тех, кто сражался плечом к плечу со мной, кто делил со мной последний кусок хлеба, кто был мне братом по крови в самом прямом, буквальном смысле этого слова. И за это он должен был заплатить. Обязан был заплатить.

— Опусти меч и становись на мою сторону! — внезапно предложил Тульский, резко меняя тактику. — Забудь о Святе и Юрии! Они мертвы, и их не вернуть! Но мы живы! Вместе мы одолеем апостольников — их Крепости падут одна за другой, как костяшки домино, и мы выиграем Игры! Выиграем как минимум с десятком рун на запястьях! Представляешь, Псковский? Десять рун! Может, двенадцать! Ты станешь легендой! Легендой, о которой будут слагать песни века спустя! Легендой, которую будут помнить тысячу лет!

Я бы мог поверить ему. Мог бы, если бы не почувствовал ауры приближающихся рунников. Их было несколько — трое, может четверо, я не мог определить точно на таком расстоянии. Они бежали к поляне, пробиваясь через лесную чащу. Подмога Тульскому была уже близка, оставалась всего пара минут до их появления, и он тянул время, пытаясь задержать меня разговорами, чтобы убить вместе с командирами, с гарантией сохранив собственную драгоценную жизнь.

— Ты снова лжешь, Тульский! — сказал я, подходя ближе, прихрамывая на раненую ногу. Меч в моей руке дрожал от напряжения, но хватка оставалась твердой, несмотря на скользкую от крови рукоять. — Ты не можешь не лгать! Это в твоей проклятой природе! Это единственное, что ты умеешь делать хорошо!

А я затем атаковал, выплеснув почти все запасы оставшейся Рунной Силы, не экономя, не думая о последствиях. Мир замедлился до предела, превратившись в серию застывших картинок.

Мой меч превратился в золотой вихрь, непрерывно меняющий траекторию. Я атаковал Тульского со всех сторон одновременно — сверху, снизу, сбоку, наискосок, по диагонали. Использовал скачки в пространстве, появляясь то справа, то слева, то спереди, то сзади, не давая ему времени на передышку, на нормальный блок, на контратаку. Это был безумный танец смерти, и я был его ведущим.

Тульский защищался из последних сил. Его меч мелькал с невероятной скоростью, отбивая удар за ударом, но он начал сдавать. Его движения замедлялись с каждой секундой, реакция становилась все хуже и хуже. Он устал. Устал смертельно. Мы оба устали до предела, но я был злее, был одержим жаждой мести, которая придавала мне силы.

Мой клинок прошел по его груди, разрезая кожу и мышцы. Неглубоко, но достаточно болезненно, чтобы он застонал, и этот стон был похож на рычание раненого зверя. Я развернулся, используя импульс, атаковал снова — удар в плечо, который он заблокировал на автомате, но я тут же изменил траекторию и прошелся лезвием по его предплечью, разрубая мышцы и сухожилия.

Кровь брызнула мощным фонтаном, окрасив траву алым, окропив мое лицо теплыми каплями. Тульский пошатнулся, едва удерживая меч в ослабевших, онемевших пальцах. Я видел в его лихорадочно блестящих глазах осознание приближающегося конца, и это наполняло меня диким, первобытным торжеством. Еще немного, еще один-два удара, и он умрет. Умрет, как умерли мои друзья — захлебываясь собственной горячей кровью, осознавая, что смерть пришла за ним.

Я совершил ошибку, упиваясь торжеством будущей победы. Позволил себе на долю секунды насладиться моментом близкого триумфа, в предвкушении близкой смерти врага. И заплатил за эту самоуверенность высокую цену.

Тульский сделал отчаянный выпад — провел отчаянную атаку загнанного в угол хищника, у которого не осталось выбора. Его меч пронзил мою ослабевшую защиту и вошел в грудь, пробив мышцы и царапнув ребра. Боль была такой чудовищной, такой всепоглощающей и яркой, что я закричал во весь голос.