Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 8

— Или могу придумать красивую историю о благородстве и чести, о том, что спасение жизни — священный долг каждого ария. Но ты все равно мне не поверишь! Ты слишком умен для таких сказок. Так что скажу как есть, без прикрас — нам нужен хранитель Рунного камня! Без тебя Крепость беззащитна, а без Крепости мы все трупы. Простая арифметика выживания. Один хранитель стоит сотни обычных бойцов. Ты — наш ключ к выживанию на втором этапе. А смертельно раненых было столько, что хватило и на меня!

Он с кривой усмешкой поднял левую руку и продемонстрировал запястье, на котором мерцало шесть рун. Шестая была такой же свежей, как моя — кожа вокруг нее все еще была воспаленной, словно от ожога.

— Не думай, что мне доставляло удовольствие убивать парней и девчонок, — добавил он, и в его голосе прозвучала неожиданная горечь. — Их смерти принесли хотя бы какую-то пользу живым. Лучше так, чем сдохнуть в агонии без всякого смысла, не находишь?

В его словах была своя логика, которую я разделял. Убитые нами кадеты все равно были обречены — слишком тяжелые ранения, слишком мало целителей. Используя их смерти для получения рун, мы хотя бы придали им смысл. Или так мы говорили себе, чтобы спать по ночам.

— Что с Ладой? — спросил я, не в силах больше сдерживать беспокойство.

При мысли о ней сердце сжалось. Последнее, что я помнил — ее заплаканное лицо надо мной, серебряное сияние целительской руны, ее отчаянные мольбы не умирать. Она пробудила целительскую руну — невероятно редкую для ариев, почти невозможную. И использовала ее, чтобы спасти меня.

— Все в порядке, — сказал Тульский и тяжело вздохнул.

На мгновение его лицо смягчилось, и я увидел в нем не командира, не расчетливого политика, а просто парня, потерявшего любимую. Он понимал мои чувства как никто другой.

— Помогает раненым, — продолжил он, отводя взгляд. — Ее целительская руна — настоящее чудо. Единственная на всю Крепость. Она уже спасла десятки жизней. Не всем повезло полностью исцелиться, обретя очередную Руну, как нам с тобой…

Он замолчал, и в наступившей тишине я услышал стоны раненых снаружи. Десятки голосов сливались в единый хор страдания.

— Это дается ей тяжело. Целительство выжигает силы быстрее любых сражений. Вчера она потеряла сознание прямо во время лечения — пыталась срастить позвоночник парню, которому Тварь перебила спину. Упала как подкошенная. Еле откачали. Сейчас снова на ногах — такая же упрямая, как ты.

— О чем ты хотел со мной поговорить помимо клятвы? — спросил я, меняя тему.

— О твоем друге и дружбе как таковой, — Тульский посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал предупреждение. — О выборе, который тебе предстоит сделать. О цене верности и цене предательства. О том, что на войне не бывает друзей — только временные союзники. Предлагаю пройтись по площади, обсудить все на свежем воздухе⁈

Я с самого начала догадывался, что рано или поздно речь пойдет о Ростовском и Тверском. Тульский не принес головы моих друзей на блюде и хочет о них говорить, значит, парни живы. У меня отлегло от сердца — кровная связь молчала с момента моего ранения, и я не знал, что с ними.

— С удовольствием, — ответил я и указал рукой на выход. — После тебя.

Он вышел первым, и дневной свет обрушился на меня ослепительным водопадом. Я последовал за ним, щурясь и прикрывая глаза ладонью. Несколько секунд потребовалось, чтобы зрение адаптировалось к яркости.

Мы стояли на крепостной площади перед главной башней, но я едва узнал это место. Вся площадь превратилась в огромный полевой госпиталь под открытым небом. Вдоль стен тянулись ряды наспех установленных навесов — жерди, вбитые в щели между камнями, накрытые обрывками брезента, снятого с палаток. Под каждым навесом лежали раненые — по трое, по четверо, тесно прижавшись друг к другу, чтобы поместиться в тени. Одни стонали, другие лежали неподвижно, с мертвенно-бледными лицами. Запах пота, крови и нечистот висел в воздухе густым облаком.

У выхода из крепости дымились костры — десяток импровизированных очагов, сложенных из камней. Девушки в изорванных, покрытых кровью и копотью рубахах суетились у костров, помешивая в закопченных котлах какое-то варево. Их лица были серыми от усталости, движения — механическими, словно они действовали на автомате.

В центре площади высилась единственная целая палатка — большая, командирская, видимо, перенесенная сюда из лагеря за стенами. Из нее доносились приглушенные голоса — кадеты отчаянно спорили, не стесняясь в выражениях.

Десятки кадетов расположились на площади кто где. Одни спали, провалившись в тяжелое забытье. Другие сидели, тупо глядя в пустоту — их взгляды были отсутствующими, остекленевшими, словно разум отказывался принимать реальность произошедшего. Третьи перебирали содержимое походного мешка, доставая и складывая обратно одни и те же вещи — совершали механические действия, позволяющие не думать, не чувствовать.

Это была картина полного разгрома. Не просто поражения — катастрофы.

— В живых осталось чуть больше половины кадетов, — сообщил Тульский, остановившись рядом со мной. Если быть точным — сто семьдесят два человека. Остальные либо погибли в Прорыве, либо умерли от ран уже после. Некоторые до сих пор умирают — Лада делает все возможное, но одна целительская руна на такое количество раненых… Капля в море…

Его голос звучал отстраненно, словно он говорил о погоде, а не о сотнях смертей. Защитный механизм человеческой психики требовал отстраниться, абстрагироваться, иначе можно сойти с ума.

— Прорыв, как ты уже догадался, закрыли, — продолжил Тульский, и его губы скривились в горькой усмешке. — Героическими усилиями выживших. Звучит пафосно, правда? На деле это была бойня. Твари шли волнами, мы затыкали дыры телами товарищей. В какой-то момент я думал, что мы все умрем. Почти всех Тварей уничтожили — спасибо твоим друзьям, кстати. Они дрались как берсерки. С десяток монстров ушли в лес, но постепенно добьем и их. Ты проспал самое интересное, княжич Псковский! Пойдем!

Ярослав хлопнул меня по плечу и мы двинулись через площадь, лавируя между лежащими телами. Некоторые кадеты узнавали меня и кивали — не приветствуя, а просто отмечая, что я жив. В их глазах не было ни зависти к моим шести рунам, ни восхищения подвигом. Только усталость и облегчение, что сами пережили эту ночь.

— Наставники помогли? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет! — Тульский нахмурился, и его лицо исказилось яростью. — Даже носа из Крепости не показали! Заперлись в главной башне и наблюдали. Уверен, делали пометки — кто и как себя проявил, кто струсил, кто проявил героизм. Оценивали нас как скот на ярмарке! Ворота в Крепость открыли уже после того, как все закончилось. А внутрення часть под замком, как и раньше.

Он кивнул на высокие запертые ворота, ведущие в башню, сплюнул, и плевок шлепнулся на камни рядом с чьей-то засохшей кровью. Если бы десять опытных воинов минимум с десятью рунами каждый вступили в бой, Прорыв закрыли бы за минуты с минимальными потерями. Но они не вступили. Конечно, не вступили. Это же наша война…

— Значит, командуешь всем этим лазаретом ты? — спросил я, обводя рукой окружающее нас пространство.

— Приходится! — Тульский пожал плечами, но я увидел в его глазах гордость. — Кто-то должен был взять ответственность. Раздать пайки, организовать уход за ранеными, выставить часовых. Другие командиры были слишком шокированы или ранены. А я… Я уже потерял все, что мог, кроме собственной жизни. А она не так уж мне и дорога после…

Он не договорил, но я понял. После смерти Бояны жизнь потеряла для него прежний смысл. Теперь он существовал по инерции, цепляясь за привычные действия — командовать, организовывать, контролировать.

— Хочешь взять командование в свои руки⁈ — внезапно спросил он, повернувшись ко мне.

В его голосе прозвучала странная надежда, словно он действительно хотел сложить с себя это бремя. Командовать умирающими, решать, кому достанется последний кусок хлеба, кого лечить первым, а кого и кому убить, — не самая завидная участь.