Мировая война (СИ) - Калинин Даниил Сергеевич - Страница 5

Но англичанам-то деревья не мешают — и если очередная мина рванет чуть пониже к земле, то осколки её ударят по казакам не хуже шрапнели…

Конечно, Тимофей в силу своей неопытности не мог осознать весь вред и опасность работы вражеских «самоваров» — как и общее бедственное положение засады. Все же очень малые силы отправил на рискованную операцию комбриг Фотченков… Однако, пусть Сотникову не хватает ещё опыта и знаний, чтобы трезво оценить ситуацию головой — но обострившаяся чуйка в голос вопит об опасности! Что, впрочем, побуждает Тимофея лишь глубже вжаться в снег…

В какой-то момент казак потерял всякую волю к сопротивлению, растерял весь свой боевой запал. Теперь ему хочется лишь одного — чтобы весь этот кошмар закончился как можно скорее…

В одиночной «ячейке» для стрельбы лёжа по-настоящему одиноко. Выстрелы трехлинеек гремят и справа, и слева — но звуки их доносятся до Тимофея будто сквозь пелену. А вот чувства плеча товарища рядом как не было, так и нет… Сотников остался один на один со своим страхом и отчаянием — и в какой-то момент решил мысленно проститься с родителями.

Отчего бойцу стало особенно жалко самого себя. Аж слезы на глазах навернулись…

— Мама… Мамочка…

Забывшись, казак начал жалобно звать маму — словно в детстве, больно упав на коленки, или проснувшись в особенно страшной, полуночной темноте.

А потом где-то над головой вновь взорвалась мина… И тотчас затих рычавший слева трофейный пулемёт.

— Господи… Да что же это творится⁈

Сотников был уверен, что в этот раз осколки попали и в его спину — но так и не почуял боли, жжения или рези. В недоумение он все же приподнял голову — и краем глаза вдруг засек невысокий столб дыма, вновь поднявшийся со стороны дороги… В кронах деревьев хлопнул новый взрыв — и по каске-«халхинголке» с силой ударило; неожиданно звонко лязгнул металл.

Тимофей вновь вжался в землю, не смея даже дышать — но пробивший каску осколок, потеряв силу, застрял в плотной кубанке. Парень пролежал в ячейке ещё пару секунд — а потом, ведомый не иначе как отчаянием, резко рванулся вбок! Сотников сноровисто перекатился через бровку «окопа», и ловко пополз по-пластунски вправо — впрочем, не забывая поглядывать на дорогу…

Парализовавший до того страх теперь придал парню сил. А покорная обреченность после удара осколка о каску сменилась острой жаждой жизни! С ней же пришла и здоровая злость — злость на врага, пытавшегося отнять жизнь столь молодого, цветушего парня. Он ведь даже с женщиной ещё ни разу не был — как же ему теперь умирать⁈ Да и вообще… Много чего не успел сделать Тимофей Сотников — вдруг твёрдо решивший, что его время ещё не пришло.

— Врете, твари… Не возьмёте!

Казак прополз метров двадцать, ненадолго замерев у соседней ячейки; мертвый боец в ней распластался на земле, сжимая винтовку в руках. Из прострелянной головы натекло столько парящей крови, что растопила снег в лежке… Ужас на мгновение захватил все естество Тимофея.

Но только на мгновение…

— Спаси́телю мой! Ты положи́л еси́ ду́шу Свою́, во е́же спасти́ нас, Ты запове́дал еси́ и нам полага́ти ду́ши своя́ за дру́ги и за бли́жних на́ших…

Провожая сына в армию, мама-казачка, понимавшая жизнь получше многих, заставила Тимофея выучить древнюю казачью молитву — её предки издревле читали её перед боем. Сотников вынужденно уступил маме — по настоянию отца и чтобы лишний раз не волновать кубанскую казачку, не находившую себе места от дурных предчувствуй… Тимоха никогда не был шибко верующим — хотя бы потому, что не знал веры. Да и кто бы рассказывал сыну о Христе и христианской вере в молодом советском государстве? Когда закрывали и взрывали храмы, когда арестовывали и ссылали священников? Но сейчас слова молитвы сами собой пришли на ум — и вроде стало как-то спокойнее… А потом, когда Тимоха прополз ещё метров десять по неглубокому снегу, он вдруг засек расчёт минометчиков в просвете между машинами.

— Вот вы и попались, голубчики…

Британские минометчики трезво рассудили, что вести огонь стоит из-за борта легкобронированного грузовика — какое-никакое, но укрытие. Однако впопыхах развернули свой «самовар» у заднего колеса — и со стороны их все же можно было заметить… Вот Тимофей и заметил — и чуть отдышавшись, тщательно прицелился.

Конечно, кузов грузовика сильно мешает казаку — он практически целиком закрыл собой вражеский расчёт. Из-за машины виднеется лишь кусочек спины одного из минометчиков… Но вот столб дыма вновь взвился над грузовиком — к слову, совсем невысоко.

И заряжающий уже дернулся назад, к раскрытому ящику с минами…

Тимофей только и ждал этого момента. Мягко, без рывка утопив спуск, он почуял лишь легкий толчок отдачи — а раненый в бок британец рухнул прямо на снарядный ящик! При этом выстрел казака потонул в общем грохоте перестрелки…

Наводчик потянулся к товарищу, так и не поняв, что же произошло. В тоже время Сотников плавным, натренированным движением передернул рукоять затвора, досылая новый патрон в патронник. Плюхнулась в снег тёплая, стреляная гильза, остро пахнув сгоревшим порохом… И вновь звонко хлопнул выстрел карабина.

— Есть!

Тимофей не сразу даже поверил, что он вот так вот, в считанные секунды подавил миномётный расчёт — лишь двумя быстрыми выстрелами! Ведь кубанец лишь недавно беспомощно валялся в своей лежке, боясь голову приподнять… Но мгновения нерешительности, страха — они остались позади. Придя в себя и дав врагу отпор, казак поверил в свои силы; сменив позицию, он продолжил стрелять — так же тщательно целясь по вспышкам вражеских выстрелов.

К слову, едва заметным в дневное время…

А между тем, в небе с востока уже послышался гул авиационных моторов. Пока что едва различимый — но быстро приближающийся.

Глава 3

Старший лейтенант Петр Рябцев ощущал непривычную сухость во рту — а его пальцы на рукоятке управления периодически подрагивали. Простыл, заболевает? Возможно — ведь напряжение и усталость копятся день ото дня. А более мягкая польская зима оборачивается излишней влажность и промозглостью — так что и заболеть можно запросто… Вот только новоиспеченный командир звена и помыслить не смеет о том, что может заболеть.

Как же тогда ребята пойдут без него в бой⁈

Ведь в небе над Польшей по-прежнему тяжело — и после вступления в войну англичан на стороне немцев стало еще тяжелее… Пилоты-то дураки еще радовались, когда германский адмирал сдал своего фюрера британцам — как же, война вот-вот закончится, скоро домой! Ага, аж два раза… Хитрожопые англосаксы только и ждали мгновения, когда смогут выкатить СССР ультиматум. Причем ультиматум озвучили польские политики, успевшие эмигрировать во Францию, и немцы — но свои требования «потерпевшие» выдвинули именно под диктовку английских хозяев.

А ведь руководство Советского Союза не пыталось обострять, как-то нарушать шаткое перемирие — также называемое «режимом прекращения огня». И требования поляков и немцев не были категорически отвергнуты — сами советские дипломаты активно (но безуспешно) пытались договориться о взаимных уступках и возможном перекраивании границ… Правда, прежде всего за счет немцев, как агрессора — но зато советская сторона предлагала полякам отказаться от контрибуций.

Но данные инициативы не поддержало даже вновь сформированное за рубежом польское правительство…

А потом немцы просто ударили по позициям советских войск, обрушив на них ураганный огонь дальнобойной артиллерии. После чего совершили массированный налет авиации на ключевом участке фронта — в полосе наступления группировки комкора Жукова. И хотя славный командир подстраховался, использовав время перемирия для того, чтобы наладить прочную, эшелонированную оборону с разветвленной системой траншей — но последовавшее за тем наступление свежих германских дивизий не выдержал даже герой Халхин-Гола…

Увы, навязанное советам «ноябрьское перемирие» было лишь плохо сыгранным фарсом. Немцы использовали его только для того, чтобы перебросить на восточный фронт стоявшие на линии «Зигфрида» пехотные дивизии. А англичане и французы стремились успеть ввести экспедиционные войска на территорию западной Германии… Лягушатники по сути вновь оккупировали «Рейнскую область» — но дальше их солдаты не пошли. К чести простых французов стоит сказать, что идея возможной войны с русскими (да еще и за немцев!) вызвала у большинства их столь категорическое неприятие, что Гамелен был вынужден доложить о критическом падении боеспособности «отдельных» частей.