Возвращение - Катишонок Елена - Страница 14

Сначала он сидел на коленях у папы, но когда начали курить, ему сказали «пойди поиграй». А как играть, если в комнате почти не оставалось места? На всякий случай Зайца сунул под подушку.

На кухне мама с тётей Леной раскладывали еду по красивым мискам.

— Лидусь, приходи, я тебя за полчаса такой же лялечкой сделаю!

— Главное, клянётся, что свои. Врёт и не краснеет.

— Я верю. Посмотри на кожу, только у рыжих такая розовая кожа. Свои, конечно.

— Ленка, я от тебя не ожидала. Хна, помяни моё слово!

— Сомневаюсь… Ну, может, хной слегка поддерживает, но волосы свои. Губошлёп мой явился! Кушать хочешь?

Взрослых не поймёшь. Как это — «не свои» волосы, чьи же они тогда? Ника говорила, что тётя Лена про волосы знает всё, но разве мама может ошибаться? Если б можно было подойти к тёте Любе и потихоньку дёрнуть за кудряшку — вдруг оторвётся? Так было с Люсей, нелюбимой Никиной куклой: сестра усаживала Люсю перед игрушечным сервизом, и Люся сидела, вытянув негнущиеся ноги. Как-то они взялись причёсывать её бесцветные тусклые косы. Это не настоящие волосы, объяснила Ника, а пакля. Слово «пакля» было в книжке про Незнайку. Расчёска спотыкалась и застревала. Они разделили усилия: половина Люсиной головы досталась Алику, вторая Нике. Теперь вязли две расчёски. Ника дёрнула тугую косу, и случилось страшное: пакля отвалилась вместе с половиной головы. Внутри головы виднелись закатившиеся Люсины стеклянные глаза. Пакля

— рвакля, спокойно произнесла сестра. Никому не говори, всё равно не заметят. Она приложила отвалившуюся половину к остальной голове, плотно обвязала лентой и засунула Люсю под шкаф. Никто не хватился раненой Люси.

…Тётя Люба смеялась, её рыжие кудряшки тряслись. Открыли окно. Пахло папиросным дымом и цветами. Тётка Полина говорила: вы кушайте, кушайте. Мамина подруга Лиза громко запела:

Мужской голос ответил очень красиво и уверенно:

Пятилетний Алик слушал песню и не мог оторваться. Женщины пели то хором, то по очереди — петь хотелось всем, — но получалось словно одна и та же просит «миленького» не уезжать без неё, но у «миленького» есть в краю далёком и жена и сестра, а женский голос умоляет:

Мужчина ещё не вступил, как Алик понял опять не возьмёт… Песня напоминала качели, простая мелодия: взлёт — спуск. Он притулился на кухне за буфетом и смотрел, как мама доставала тарелки с особенным названием «десертные» и передавала рыжей Любе. Обе весело болтали, смеялись.

— У неё такой муж интересный. И поёт хорошо.

— У кого? — Тарелки перестали звякать.

— У Лизы твоей. Ну, блузка в горошек.

— У Лизы?.. А, ты про того. Какой муж — хахаль! Они знакомы без году неделя.

— Надо же… Такой солидный; я думала, что муж.

— Я не исключаю. Может, и муж, только чужой.

— Она хорошенькая. Жалко, что не сложилось.

Обе заговорили о каком-то плановике, которому должны накрутить хвост, а кто такой хахаль, Алик не узнал.

Песня пришла в голову вовремя — теперь у него самого сестра в краю далёком. Это она, уезжая, никого с собой не взяла. Помнит ли она тот многолюдный день рождения, скальпированную Люсю, цветы в трёхлитровой банке? В голове завертелось: Миленький ты мой… Вверх — вниз, надежда — разочарование.

Мир взрослых и позднее держал для Алика в запасе немало сюрпризов и постыдных тайн. Он приходил из школы в пустую квартиру, мама была на работе. Делал уроки, читал, скучал и ждал, когда в замке повернётся гвоздь — это Ника. Зная, что ему не разрешали зажигать газ, она быстро нашаривала под буфетом спички, ставила чайник и размешивала в клокочущем кипятке сгущённый кофе — первая разновидность растворимого, который он полюбил впоследствии и любит до сих пор. Самое вкусное было облизать ложку, ловя языком сладкие тягучие нити. Мама оставляла для него кипяток в термосе, но кофе получался совсем не таким. Перед уходом Ника выливала горячую воду из чайника, споласкивала и вытирала свою чашку, спичечный коробок засовывала под буфет. Алик восхищённо наблюдал. «Это же элементарно, Ватсон!» Она нашла в шкафу и сунула его Конан-Дойля.

«Читай, а то совсем одичаешь!» — и смешно сморщивала нос, так она прощалась; никаких «дай бусю». Перед уходом она рылась в книжном шкафу — искала забытую тетрадку.

Догадался бы Шерлок Холмс так тщательно прятать следы своего пребывания, как сестра? Конечно, на то он и великий сыщик. Оставаясь простофилей Ватсоном, Алик, однако, ни разу не проговорился матери, что сестра приходила, и не из-за страха, что больше не придёт, а просто понял: у взрослых свои секреты, которые лучше не знать. А ещё понял, что Ника перешла в чужой и малопонятный клан взрослых, где не задают вопросов и не отвечают на заданные — ты для них малыш, «смар́кач», как его называла вечно сердитая Марта. Если же в их взрослых разговорах что-то прорывается, то намёками, недоговорками, расшифровать которые может один Шерлок Холмс. В свои семь или восемь лет он догадался: Ника рассказывает ему не всё. Взрослые (а теперь ещё и сестра) что-то знают –

и молчат. Ему не хотелось взрослеть. Он чувствовал себя уютней в понятном и мирном детстве, со свежим запахом папиного одеколона, с ним самим и нарядной мамой, пускай они уходят на целый вечер, но утром будут торопиться на работу, а Ника в школу; в том времени хотелось оставаться как можно дольше. Не зная, кто такой Питер Пен и тем более Фрейд, он согласился бы ходить в детский сад сколько нужно, чтобы только ничего, ничего не менялось — изменения, как показал его недлинный жизненный опыт, приносят только плохое. Зачем нужна точка опоры, если цель — перевернуть землю? Пусть она спокойно вертится, лишь бы дом уцелел.

К ним часто приходили гости. Алик радовался: значит, мама не будет ссориться с папой. Но гости уходили, и родители ссорились и выкрикивали обидные слова, и всегда это было связано с папиными командировками. Совсем маленьким он думал, что папа едет командовать; оказалось, это просто работа, только в другом городе. Когда он возвращался то начинали ругаться — кричали, перебивали друг друга, ты хоть детей постыдись… Уходили доругиваться в папин кабинет и кричали там: а мне нечего стыдиться, ты сам… Они с Никой мечтали, чтобы гости приходили чаще.

…глоток, последний.

9

Сколько раз и сын и дочка просили после очередного рассказа: запиши, интересно же! Ника отмахивалась: что я, Плутарх? Кому нужно моё жизнеописание? Нам, уверяла Наташка: другой опыт, другие реалии. Например, история про «разрыв сердца» сначала вызвал гомерический хохот, а потом недоумение: заставляли есть кашу? Какое они имели право заставлять ребёнка?! Почему твоя мама не подала на них в суд?.. Обоим повезло: хороший попался садик, а потом американское восприятие наложилось. И как после этого рассказать про дикое наказание в спальнях? Abuse, harassment…

Они не ждут стилевых красот, и записать не хитрость: писала же она школьные сочинения, научные статьи. Прибавится ещё одна молекула, куцая человеческая история, уложенная строчками не на бумаге даже, а в терпеливом компьютере. Здесь нужна простая схема, хроника по древней модели: Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова. Некоторые детали оживят повествование, чтобы не получилась голая статистика. Вполне решаемо: вместо чечевичной похлёбки — детсадовская каша или слипшиеся макароны по-флотски в школьной столовой.