Возвращение - Катишонок Елена - Страница 17

В магазин всё равно надо: купить виски (вчерашнюю бутылку спрятать от Леры), сигареты… что ещё? А! Кофе; чуть не забыл.

Алик выходил из дому только в самых крайних случаях. Улица оглушала звуками — чужими голосами, громкой музыкой из проезжающих машин, визжащей, стремительно нарастающей и столь же стремительно удаляющейся сиреной. Полиция? «Скорая»? Вокруг толпа, прохожие бесцеремонно толкаются, рассматривают друг друга, как он сам любил рассматривать лица встречных, слоняясь по городу. Возможно, тем прохожим не нравилось его разглядывание, но кто тогда думал об этом? Теперь чужие глаза с холодным любопытством останавливаются на нём, он ощущает их, как ползущую по коже гусеницу. В парадном натягивал капюшон до бровей. Из-за того что редко выходил, бесхитростная цепочка действий — взять ключи, телефон и кошелёк — запутывалась, рвалась, и несколько раз уже, захлопнув дверь, он с опозданием осознавал, что ключи остались внутри. Звонил дочке, неумелыми тычками в крохотные кнопки вызывая чужие голоса, долго ждал — вот очередная машина подъехала… Лера? Визжали тормоза, хлопала дверца, но по асфальту стучали чужие каблуки, даже если в его сторону. Приезжала наконец, но это если телефон был с собой. Если забывал и телефон и ключи, шёл к дворничихе — та сразу звонила Лере и разрешала пересидеть у неё, «только не кури».

Всего-то пройти полквартала — и вот он, магазин. Здесь он и познакомился в прошлом году с Зепом. Очередь в тот день двигалась обычным темпом: одни брали пиво, другие что покрепче, третьи норовили «мне только сигареты». Кошелёк лежал в нагрудном кармане. Алик потянулся к застёжке, шагнул к прилавку, но неожиданно споткнулся и упал.

— Ты что, слепой? — раздражённо отозвалась очередь. Зычный голос продавщицы — Галя давно знала его — перекрыл остальные:

— Вы что, не видите — слепой он, слепой!

Алику помогли подняться. Лежавший встал и взял его под локоть: «Пойдём». Из очереди буркнули недовольно: «Взяли моду по полу ползать. Что один, что другой».

Осели на скамейке в парке. Провожатый успел взять пиво. Представился: «Зеп», словно парикмахер щёлкнул ножницами. Не то имя, не то кличка, в подробности новый знакомец не вдавался.

— С бодуна самое то, — растроганно поведал очевидное. Пил он не спеша, долгими, гулкими глотками. Алик на ощупь открыл скользкую от холода банку, глотнул горьковатую пену и закурил, подставив солнцу лицо.

— Ты не боишься без палки ходить?

Палку, тоненький штырёк вроде удочки, ему выдали вместе с удостоверением об инвалидности. Вышел и двинулся медленно, но вдруг кто-то резко дёрнул её и потянул в сторону. Зашлась истерическим лаем невидимая собачонка. Алик невольно отпрянул однако дёргало сильнее, зацепившийся поводок тащил, и он упал бы, не поддержи его чья-то рука. «Оборзел? Не видишь, куда прёшь?!» — визгливо орал женский голос. Рассказать об этом дочке не хватило духу, просто забросил чёртову тросточку за ванну.

— Да не то чтобы… — не закончил фразу. Боялся, ещё как боялся. Слабак и есть. Отпил сразу половину банки, чтобы не надо было говорить, и хмель нахлынул тёплой блаженной волной. Он жадно допил остаток и тут только понял, что новый знакомец сбивчиво и пылко повествует о некоей «курве, понимаешь, и мамаша у ней такая». Старая песня: жена достала. Алик вспомнил, как ярилась тихая, кроткая Марина, когда он приходил пьяный. Будь она сейчас с ним, не сидел бы он на скамейке с нелепым человеком, у которого нелепое имя, да и в магазин бы не пошёл. Марина, простишь ли ты меня когда-нибудь…

— …сколько раз прощала, говорит, хватит. А мне, спрашиваю, куда? Я тут прописан, говорю, или как?

Эффектная пауза, лёгкий хлопок открываемой банки. Прокуренный голос, хриплое откашливание, выстрел плевка; шуршание подошвы по гравию — раздавил окурок. У него, наверное, пивное брюхо, на котором не сходится молния куртки, лысина («ну и печёт сегодня», подтвердил тот тяжёлым пыхтеньем), и фигура кургузая, под стать имени.

— Зачем ты на полу в магазине лежал? — запоздало спросил Алик. Он представил беспомощное барахтанье толстяка под ногами, косые взгляды в очереди.

— Да монету обронил, два евро! Главное, видел, куда покатилась, и нагнулся, а ты сверху навалился. Денег и так ни хрена, понимаешь.

Алик всегда любил тепло и сейчас наслаждался солнцем, невидимым и потому виновато ласковым. Опустевшие банки полетели в урну. Зеп осторожно придерживал его за талию и не обращал ни малейшего внимания на неодобрительные взгляды, провожавшие странную пару: дюжего лохматого верзилу в мятом пиджаке, который вёл спотыкающегося долговязого приятеля с надвинутым на лицо капюшоном.

Новый знакомый записал свой номер телефона, пришлёпнул бумажку пятернёй и удалился, начисто забыв, что номер Алику без надобности. То ли вспомнил это обстоятельство, то ли быстро соскучился, но через несколько дней позвонил в дверь.

— Я не пустой пришёл, ты не думай.

Бутылка тупо стукнула по столу приятной слуху тяжестью. Гость уже распахивал кухонные шкафчики в поисках рюмок, его шаги звучали то громче, то тише. От него шла тяжкая волна пота, одеколона и перегара. Что-то упало на пол и покатилось. Зеп чертыхнулся. Звякнула тарелка в нос шибануло затхлостью.

— Как чувствовал, что ты квашеную капусту любишь; дай, думаю, возьму, — суетился гость.

Уютно забулькала водка. Зеп сел рядом с Аликом на скрипнувший диван, выпил, выдержал требуемую паузу и жадно захрустел капустой, помыкивая от наслаждения. Осторожно, чтобы не обидеть гостя, Алик отодвинулся на край дивана.

Бутылка скоро загремела в помойное ведро. Зеп, однако, не спешил уходить и словоохотливо рассказывал о себе: работа на БМРТ, загранки по три месяца.

— БМРТ — это что? — не выдержал Алик.

— Траулер, — оживился Зеп, — такой здоровый рыбный холодильник. Огромное судно. Мы и в Канаду ходили.

— В смысле, плавали?

Мать всегда требовала точной формулировки, вот и спросил.

Зеп обиделся:

— Плавает г…о в проруби. Судно ходит.

И на судно ходят, едва не вставил Алик, но передумал. Мать оценила бы, хохотнула, а этот обидится.

— И сейчас… на БМРТ?

— Сейчас БМРТ не у дел, — вздохнул Зеп. — И сменил тему: — Я весь Афган оттрубил.

«Афган» прозвучало хрипло и отрывисто, как лай.

— Я тоже.

Слова соскользнули с языка с пьяной лёгкостью. Алик увлечённо продолжал, и до чего же приятно выговаривалось плавное название «Джелалабад», он повторил его несколько раз, а «Джелалабад» оброс другими словами, оживающими на глазах: «наши ребята», «дух́ и», «бэтээры» (вот тебе за БМРТ, усмехнулся мстительно). Собеседник охотно вставлял реплики, поддакивал, а потом уважительно замолчал; Алик продолжал азартно пересказывать некогда читанное, пока с конца дивана не донеслось ровное похрапывание.

Наутро Зеп не прервал затянувшееся гостевание, да и куда бы он пошёл? Жена выполнила свою угрозу — выгнала его, и прописка не помогла. Спал он в крохотном закутке, где до сих пор стоял диван матери, по утрам шлёпал босиком в ванную. Дверь почему-то не закрывал, и натянутое на голову одеяло не спасало от какофонии чужого метаболизма.

Ни о чём не договаривались, однако само собой стало привычным, что новый приятель ходил за продуктами, что-то нехитрое готовил, иногда мыл посуду. Опять же было с кем перекурить и выпить. О последнем обстоятельстве в разговоре с Лерой Алик умолчал.

— Ничего себе! Ты пустил в квартиру постороннего мужика и с ним пьёшь? Откуда он свалился на твою голову?

Голос её звучал устало.

Зачем объяснять, кто на кого свалился. Не поймёт и обидится: я тебе всё привожу, зачем ты ходил один, где твоя палка…

— Да он, если хочешь знать, в Афгане был!.. Он такое прошёл, что тебе в страшном сне… Почему сразу «пьяница, бомж»? У Зепа жена есть, семья!..

Что жена выгнала, говорить ни к чему.

— Вот пусть и катится к жене. Ничего не хочу знать про твоих дружков. А сейчас ты пьяный, я же слышу. Проспись!

Обиделась и бросила трубку. Она была вспыльчива, но потом звонила первая. Зеп у неё не вызывал ни симпатии, ни доверия, но постепенно она смирилась с его мельтешением — ехать сюда долго, мало ли что случится… Всё же живой человек рядом.