Возвращение - Катишонок Елена - Страница 20

…Алик, худой и счастливый, светящийся радостью, стоял с цветами у собора. Кресты с купола были спилены, собор превратили в планетарий, чтобы в конце века снова сделать его собором. Он переминался с ноги на ногу, смотрел на часы. Гвоздики держал торчком. Обнялись и одновременно сделали шаг назад, чтобы лучше рассмотреть друг друга. Какой худой! Лицо изнурённое, но счастливое.

— Кто же так цветы держит, балда! Поломаешь. Опусти головками вниз.

Он ждал невесту.

— Знаешь, она удивительная! Никогда таких не видел. Послушай: Ма-ри-на… Правда, красиво?

Светящиеся глаза сказали всё.

Ника пригласила его с Мариной в гости: хочешь, прямо сейчас?..

Он опять посмотрел на часы.

— Мне нравится, что она опаздывает.

Улыбка до ушей. Легко принял приглашение: «Это идея, мы обязательно придём! Я ведь твоего Мишку — его ведь Мишей зовут? — так и не видел. Он ещё приходил с мамой знакомиться».

Так и сказал: «с мамой». Он не знал, что Мишка принадлежал к давно прошедшей эпохе. Ну и память у тебя, брат. Запомнил, оказывается.

Мишка Бортник и Вероника Подгурская подали заявление в загс в июне. Свадьбу наметили на декабрь. Одержимый любовью и своими певчими цикадами, Мишка писал диссертацию. Вдруг у него появилась идея: познакомиться с «твоей мамой».

— Зачем?

— А как иначе, ты ведь с моими родителями…

— Не надо. Я с нею не виделась с тех пор, как ушла жить к тётке.

— Я хочу понять…

— Я тебе всё расскажу. Не надо самодеятельности, пожалуйста.

Ника рассказала — он имел право знать, и знать от неё.

Был август. Они снимали комнату на взморье, договорились сесть на одну электричку. На электричку он опоздал — видимо застрял в лаборатории. Появился почти в полночь, на лице чужая улыбка — растерянная, неподвижная.

— Вот… я познакомился с Лидией Донатовной.

— Зачем?..

Могла не спрашивать. Сколько лишних слов мы произносим, не подозревая, что они лишь стрекотание певчих цикад?

Мишка продолжал уже другим, окрепшим голосом. Да, решил и познакомился. Правильно сделал, что сходил. Потому что на свадьбе мои родители будут, а твоя мама…

— На свадьбе её не будет. Или не будет меня.

— Ника, милая, что ты такое говоришь? Она страшно скучает по тебе. Женщина редкого обаяния!

Простодушный Мишка подробно описал встречу.

Женщина редкого обаяния встретила его гостеприимной улыбкой. «Вы прямо с работы, я вас покормлю». Кормиться он отказался, но будущая тёща так беспомощно развела красивыми руками, что уйти, не выпив кофе, было бы невежливо. Пожурила за дешёвые болгарские сигареты, протянула пачку “Kent” и терпеливо ждала, пока он хлопал себя по всем карманам в тщетном поиске спичек. Щёлкнула крохотной чёрной зажигалкой, пламя пыхнуло неожиданно мощной струйкой; закурила сама и протянула огнедышащего дракончика Мишке.

— Мы так непринуждённо разговаривали, будто тыщу лет знакомы. Она мечтает с тобой помириться. Что было, говорит, то прошло; мы взрослые люди…

Ника перебила:

— Она не уточнила, что именно было и прошло?

Мишка ответил уклончиво: «Это между вами. Я встревать не хочу».

Любовь слепа — или щедра, потому что прощаешь человеку любую глупость, и только потом, высвободившись из её уз, прозреваешь. «Я хотел как лучше», — повторял Мишка. Таким обычно достаётся больше всего. Познакомился — поговорил — утолил вполне понятное любопытство. Ничего не поменялось, если не считать растерянного выражения, которое застыло у него на лице.

Через несколько дней Мишкины родители отмечали серьёзную годовщину своей свадьбы, но за столом больше говорили о предстоящем декабре, перечисляли гостей и немалочисленных родственников. Мишка, погружённый в своих цикад, возвращался поздно. Любовь, остановившееся мгновение — о таком может мечтать любая, а тут ещё довесок к этому счастью: белые туфли, купленные вечером в почти пустом магазине, без очереди и переплаты, с надписью “Made in Great Britain” на гладкой коробке — автограф английской феи.

Дачи опустели. Одно окно горело: Мишка дома.

Кивнул без улыбки, равнодушно мазнул взглядом по коробке: «Мы должны поговорить».

Оказалось, Мишка выложил на стол не все карты после встречи с женщиной редкого обаяния: несколько штук, в том числе козырную, утаил, притырил в рукаве и маялся, как неопытный шулер. И теперь, пока говорил, его лицо разглаживалось, недоумённость последних дней и растерянная улыбка таяли, будто недосказанные слова сковывали мышцы.

В окончательной редакции визит выглядел иначе. Так купюры при цитировании меняют смысл высказывания, так полуправда становится ложью. Да, была радушная встреча, приглашение поужинать, заграничные сигареты и портативный дракончик в красивой руке; Лидия высказала заветное желание помириться с дочерью. Но последовало и продолжение: почти-тёща показала гостю квартиру — новой, «улучшенной планировки». Мишка завис у книжных полок: «Интересная библиотека…», — но хозяйка неожиданно спросила: «Вы всё-таки решили пожениться?». Мишка споткнулся о «всё-таки»; время замерло. Тихий ангел пролетел, и после отмеренной паузы Лидия протянула руку к портрету на стене: «Мой муж тоже был евреем». Мишка посмотрел на «тоже еврея»: маленькие глаза теснились к переносице, крупные уши оттопырены, словно портрет прислушивался к беседе, часть подбородка скрыта шарфом. Особых эмоций портрет не вызвал, однако прошедшее время вымогало сочувствие. Спросил, давно ли?.. Вопрос она не услышала. «Моя дочь — антисемитка, — она горько покачала головой. — Всю жизнь она ненавидела моего мужа. А ведь он её воспитал…».

Надо было немедленно уйти. Или громко возмутиться — и уйти, хлопнув дверью для убедительности. Иначе получалось, что он схавал её слова, принял за чистую монету.

Выбирая, как уйти поэффектнее, Мишка снова оказался на кухне и курил чужие дорогие сигареты, уставившись в керамическую пепельницу, чтобы не смотреть в глаза будущей тёще. В прихожей кротким, смиренным голосом она пригласила «заходить ещё».

Рассказывая, он словно выздоравливал от тяжёлой болезни. Сидел и привычно вертел в руках авторучку — совсем прежний Мишка: блестящие тёмно-кофейные глаза, почти сросшиеся брови, нежный, но чётко очерченный рот и мягкая каракулевая бородка.

Возмущаться? Доказывать, отрицать?

Запальчиво брошенные слова «на свадьбе её не будет — или не будет меня» сбылись: всё, решительно всё сломалось, полетело в тартарары, кроме английских туфель, неведомым заморским ветром занесённых в магазин.

И то правда: зачем в декабре белые туфли?..

12

Сестра несколько раз его расспрашивала о семье. Алик отшучивался или коротко отвечал. Внуки? — конечно; святое дело. Вопросы не кончались. Кто кем работает, далеко ли живут… Она со своими видится часто: «Нью

Йорк — город для молодых».

Ты, наверное, часто видишь своих? Он отодвинул от уха телефон, ответить было нечего. Сказать, что давно никого и ничего не видит? Опять посыплются вопросы. Нужно было срочно переводить стрелки — этот поезд идёт не туда, дальше тупик, а ржавые разобранные рельсы поросли травой. «Жалко, что мы с тобой так много времени упустили — через что только пришлось пройти, сестрёнка! Кто вернулся, тот уже другой, и прежним не будет никогда». Дальше стало легче: всё свёл на Афган, тема безотказная. Теперь говорил он, а сестра потрясённо слушала. Алик охотно «вспоминал» увлекаясь собственным рассказом, и легко вошёл в роль, неоднократно отрепетированную в беседах с новым приятелем — впрочем, уже не новым. Иногда становилось интересно, не подыгрывает ли ему Зеп? И воевал ли он? Любопытство вспыхивало и быстро гасло; главное, что Зеп его слушал.

Наутро после звонка Алик не сразу вспомнил, что наговорил. В холодильнике нашлось пиво, после второй банки голова начала проясняться. Правильно: вовремя сменил тему. Сестра свяжет одно с другим, его — с армией, ужаснётся и снова примется расспрашивать: что случилось, как?