Возвращение - Катишонок Елена - Страница 22

— А помнишь, как мы на чердаке курили?

— Баловные были, — снисходительно пробасил Вовка.

Детский страх и ненависть к «бате» остались на старом чердаке. Нынешний Вовка жил с отцом в полном согласии.

Необъяснимо, но с закрытыми глазами всё виделось удивительно подробно и ярко. Коричневые веснушки на лице маленького Вовки, трикотажный джемпер, обтягивающий убедительные бицепсы Вовки взрослого, крохотная рюмка в его крупной руке. Стандартная детская чёлка сменилась аккуратным русым ёжиком.

— Ты сам-то как, женился после армии? — Вовка щедро намазал сосиску горчицей. — Живёшь там же?

Второй вопрос помог не отвечать на первый. Вовка заинтересованно слушал рассказы про новую квартиру; армия с женитьбой как-то забылись. Он же первым взглянул на часы — тяжёлый металлический браслет, циферблат повёрнут внутрь — и бросил озабоченно: «Мне пора». Дал номер телефона — записать было нечем, Алик обещал запомнить, — зачем-то похлопали друг друга по спинам прощаясь — они же настоящие чуваки — и с облегчением разошлись, чтобы не встречаться больше. Наверное, «батя» постарел, усы поседели. На улице он не узнал бы этого человека. Тогда, в детстве, как-то вечером Алик выбежал с мусорным ведром и обмер от ужаса: на него в темноте двигался Вовкин отец. Не на него, конечно, а к двери чёрного хода, чтобы войти в дом; когда мальчик уступил дорогу, тот сделал то же самое, и минуту-другую оба делали одни и те же движения, всякий раз оказываясь друг против друга.

— Прочь с дороги, кому сказано! — раздражённо бросил «батя», но в дом не вошёл а наблюдал, как Алик вываливал мусор в ящик. Мальчик не торопился, чтобы снова не столкнуться с этим человеком. Наконец спина скрылась, он облегчённо вздохнул и открыл дверь. Вовкин отец обернулся с лестничной площадки:

— Я тебе за такие штуки уши оборву, понял? Отвечай!

Сглотнув слюну, мальчик кивнул.

— То-то. Я не посмотрю, что культурные. Уши оборву, понял, и буду плиту вытирать.

…Алик долго не мог уснуть — ужасная картина не давала закрыть глаза. Крепко прижимая к себе Зайца, он видел крупную руку, занесённую над газовой плитой, с зажатым в ней окровавленным ухом. Обида — я же ничего ему не сделал! — выкипала долгими слезами, и не было больше страха перед Вовкиными словами «я его убью». В ушах звучало презрительное: «Я не посмотрю, что культурные» и то, как дядька презрительно выплюнул это слово: культурные. Вовка на чердаке однажды тоже сказал про кого-то свысока: культурные.

…Сейчас не говорят чувак, говорят чел или крутой пацан, хотя пацану за пятьдесят. Его зять сказал про кого-то: «реальный перец». Они с Вовкой остались чуваками. Войти бы в старый дом и взбежать по лестнице на чердак — вдруг там ещё висит забытый пододеяльник, а за ним скорчился плачущий веснушчатый мальчик? И пройти мимо квартиры с болтающейся девяткой (когда хлопали дверью, она глухо звякала) — мимо, мимо — там уныло жилось и стало слишком много места, когда Ника перешла к тётке. «Не насовсем, Алька, ты не думай, — уверяла она, — вот сдам экзамены… Не куксись». Она как будто подлизывалась. Алик и не куксился, просто отворачивался, чтобы сестра не унюхала сигареты. Паста «Буратино»

помогала слабо, он с отвращением ополоснул рот едким зубным эликсиром и ссору застал уже на излёте.

— Почему я должна выслушивать его кретинские поучения? — Ника собирала большой рюкзак и не смотрела на маму.

— Дядя Витя желает тебе добра. — Мама закурила.

Теперь не почувствует, обрадовался Алик.

Ну и гадость этот зубной эликсир.

— Он мне никакой не «дядя»!

— С тётушкиного голоса поёшь. Ну и семейка мне досталась! Что сестра, что дочь. Как неродные. Спасибо, сын со мной.

— Ему тоже будешь врать, как мне?.. Когда у меня будет своя жизнь, я Альку заберу!

— Никогда. Никогда — слышишь? — у тебя не будет своей жизни. Потому что тебя ни один мужчина не полюбит. Ни-ко-гда.

Бросившись в уборную, Алик заперся и заткнул уши пальцами. Как она страшно растягивала и без того страшное слово «никогда», оно страшнее, чем «Ужгород». Хлопнула дверь — когда-нибудь девятка упадёт, — он два раза спустил воду и вышел.

Никина кровать была ровно застелена. На книжной полке, где раньше стояли её учебники, темнел пустой провал, и мама клала туда прочитанные газеты. Но сестра сдержала обещание: ушла не насовсем. Она забегала после школы, приносила его любимые «коровки» или «батончики», устраивала кофейные пиры, называла Алика Ватсоном, а слово «чувак» не любила.

Однажды вечером позвонила в дверь тётя Поля. Мама разговаривала с ней на кухне «толстым» голосом, Алик очень боялся, что они поссорятся насовсем. Она часто говорила, что «у Полины нет своей жизни», а теперь обещала Нике то же самое, со страшным словом «никогда». Когда он был ещё не чуваком, а маленьким мальчиком, то думал, будто тётя притворяется и живёт чужой жизнью, как ведьма, погубившая Алёнушку, и недоумевал: ведьма была злая, а тётя Поля добрая. Потом догадался, что взрослые специально говорят непонятными словами, а на самом деле тётя всю жизнь посвятила бабушке Вере, так что на себя времени не осталось. А сейчас она уже старая.

Он заранее волновался — ведь если Ника заберёт его к себе, когда станет взрослая, то как же мама? Раньше Полина приводила его к бабушке, помогала с уроками. Теперь бабушка умерла, Ника живёт с тётей, обе поругались с мамой, а он даже Вовке не может об этом сказать. И не только из-за слова «культурные», а просто… в общем, не надо, и всё. Спрашивать у мамы не хотелось. Может быть, культурные — это кто не бьёт сына ремнём? Уши оборву и буду плиту вытирать, понял. Он вздрогнул.

И хоть бы противный дядя Витя больше не приходил.

Из кухни невнятно доносились отдельные слова — теперь обе говорили толстыми голосами, тётя Поля часто сморкалась.

…Откроешь глаза — тьма, словно сидишь в коробке. В прежние — «зрячие» — времена так случалось, когда вечером пропадало электричество. Мать чиркала спичкой и зажигала плиту. При голубом свете газа находили фонарик или свечки, оставшиеся после ёлки. Ненавидя запасы, Лидия всё покупала в единичном количестве: мыло, лампочки, носки, творог; исключения делала для дефицита вроде сигарет и кофе.

Он снова закрыл глаза. Во тьме возникали и пропадали знакомые лица, предметы. Всё когда-то виденное хранится глубоко внутри — хранится, но не похоронено: достаточно сосредоточиться, чтобы картинка выплыла из тьмы. Наверное, так и во сне, ведь глаза закрыты, мозг отключён, однако ухитряется посылать тебе давно забытое — например, синие ботинки, которые он только что снял и ставит в шкафчик. Его картинка в садике — грибок, она нарисована на шкафчике. Мама вышивала грибочки на майках, трусах и лифчиках. В другой раз из темноты вставала Марина — невероятно красивая, в свадебном платье, лицо полускрыто фатой, а рядом какой-то длинноволосый пижон, исподлобья глядящий на себя сегодняшнего. Темнота раздвигалась ярким солнцем, однако оно не слепило глаза, как наяву, в «зрячей» жизни, зато высвечивало сверкающие струйки морской воды на крепких загорелых руках — это папа учит Алика плавать. «Тут неглубоко! — кричит он, — я держу тебя, работай ногами!» Папины ноги под водой выглядят изломанными, как макароны в кастрюле, вот-вот подогнутся, хотя сам он стоит ровно. Волна толкает Алика в спину, папа отпускает руки. Следующая волна только этого и ждала: накрывает его с головой, а потом с силой тащит за собой. Вода уже не только сверху, но и внутри — тяжёлая, солёная, огромная. На твёрдом мокром песке мальчик кашляет и давится, в глотке пронзительный солёный вкус, он икает. «Эх ты, слабак», — укоризненно говорит папа.

Звучал его весёлый голос в редких телефонных разговорах, и Алик не мог побороть скованности, не умел отвечать на вопросы, которые считал дурацкими, когда слышал от других: «Ну, как ты живёшь?»— и долго стоял у телефона, сжимая потной рукой нетерпеливо пикающую трубку. Он учился во втором классе, когда папа неожиданно предложил: «Я тебя в поход возьму, в горы. Готовься!» За этим его и застала мама, придя с работы. У раскрытого чемодана стоял Алик, решая непростую задачу: брать Зайца или оставить дома.