Возвращение - Катишонок Елена - Страница 30

На днях, как попаду на почту, отошлю тебе посылку со своими ненужными вещами, там увидишь шерстяную рубашку, которую я сшил в Ленинграде, пижаму, шёлковое кашне, перчатки, старое одеяло, солнечные очки и 1 килограмм сахару. Также найдёшь внутри облигации на 500 рублей. Как получишь, сейчас же их проверь».

Ника видела облигации — непонятные, похожие на деньги бумаги, скрученные в трубочку. Зачем они были нужны, как их проверяли?

Сколько раз перечитывали письма, сколько раз на незаконченной фразе произносили: кусок оборван, и всякий раз внезапная оборванность ошеломляла, разочаровывала: что было в утраченном обрывке?..

Взрослела Ника, рос Алик, а дед навсегда остался на войне. Франт и красавец с таинственными запонками на воротнике — невозможно было представить его иным, в красноармейской форме, как показывают военных в кино, — бил немецких фашистов и писал строгие письма жене и ласковые — младшей дочке. «Мне интересно всё, что касается тебя». На Полину отцовский интерес не распространялся. Настоятельные рекомендации жене, что и когда сшить Лидии. Кстати, не это ли нашло отражение в подарке отреза: «Сшей себе платье, Лидуша»? Полина приняла как должное, что красавица Лидия заслуживает лучшего, но пойди добудь это лучшее без связей и блата.

Неуклюжий подарок родил хлёсткую фразу матери: «у моей сестры папуасский вкус».

«10/III-42

Моя милая Лидусенька,

Мы сейчас находимся в только что освобождённой от фашистов украинской деревне отсюда тебе и пишу письмо. Получил подарки от ташкентской делегации, 4 штуки, т. е. моему радисту, шофёру, бойцу и мне. Больше всего я рад тому, что в посылке оказались 4 пары носков, 2 платка, печенье, конфеты, мандарины, колбаса, папиросы и табак. За всё — великое спасибо ташкентцам. Вместе с делегатами приехали артисты госэстрады, чтобы выступить перед бойцами и поднять их боевой дух, все приготовились послушать. Но артисты, услышав выстрелы наших дальнобойных орудий, перепугались, к их стыду, и отстали от делегатов. А ведь они должны были показать бойцам, командирам и политработникам своё искусство, но увы.

Лидусенька, опиши подробно, как жизнь у вас дома и в школе. Как ваша школа помогает нашей славной Красной Армии громить фашистских бандитов?

Ты обещала сообщить о результатах своих отметок (за первую четверть), я жду.

Крепко тебя целую, девочка моя.

Папа».

Чем внимательнее Ника вчитывалась в письма, тем более загадочной личностью виделся дед. Инженер-механик, он отвечал за военную технику. Что входило в его конкретные обязанности, не известно, да никто не задумывался — мечтали, чтобы только вернулся. В начале осени сорок второго письма приходить перестали. Долгие перерывы случались и раньше; Вера с дочками писали часто, стараясь заполнить это молчание своими письмами, словно таким способом они могли если не ускорить ответы отца, то имитировать переписку и… задобрить судьбу. Наконец в одно студёное январское утро сорок третьего года получили извещение: «Ваш муж, воентехник первого ранга…». Строчки двоились в глазах, печатный текст наползал на вписанные от руки слова, и сами слова юлили, рассыпались и падали на росчерк чужой подписи, отчего истинный смысл притворялся невнятным предположением, ошибкой, ибо не мог быть тем чем был.

Они читали втроём, однако не вслух, как раньше, а каждая сама.

— Для меня было непостижимо: «…убит, место захоронения не установлено». Мы ведь знали о кровопролитных боях, а где бой, там и смерть. Я хоть и большая была, а в голове картинка: могила, гроб покрывают знаменем и опускают в землю. Но под убитыми земли не было видно, это Сталинград! Отец погиб пятнадцатого октября, в день рождения… Безжалостный счёт у судьбы. Мы поздравили его, посылку с варежками и толстым шарфом отправили заранее. Меня мучило, получил или нет, стужа стояла. А ему, наверное, посылка уже не пригодилась, если пятнадцатого… Было напечатано: «настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии». Лида кричала: не надо нам этих денег, это кровавые деньги, папина кровь, я не хочу!.. Мы знали: мама не станет обивать пороги, тогда и речи об этом не было. Зато в сорок пятом, как только мы вернулись домой, наша кроткая, безропотная мама пошла в военкомат. А там очереди: женщины с похоронками… Встречали их по-разному — и по-разному провожали: погоны — это власть. Особенно доставалось тем у кого в извещении было написано «пропал без вести». Канителили, тянули душу из людей: а может, он сдался в плен? Или перебежчик; а Родина будет вам пенсии за предателя выплачивать? И говорили такое жёнам, сёстрам матерям! — над живой болью издевались. Мама берегла пенсионную книжку больше чем себя. Деньги начисляли каждый месяц, и Лидуша больше не заикалась о «кровавых деньгах». Она же приодеться хотела, вся в папу — модница, как и сейчас. Если бы не бросила школу, жизнь другой была бы, Лида способная…

…Не только детство — юность тоже небрежна, сосредоточена на себе и поглощена собой. Такой была Ника, такими были её дети. Понадобилась почти целая жизнь, чтобы увидеть красоту Полины — раньше взгляд на ней не задерживался, лицо было привычным, как вид из окна, как рисунок на обоях — его не замечаешь. Авторитет красавицы целиком принадлежал матери. Большинство фронтовых писем отца были адресованы «милой Лидусеньке», с нежной подписью и крепким поцелуем, имя второй сестры скупо упомянуто несколько раз, и без крепкого поцелуя; не Полинины оценки, а её, «милой Лидусеньки», интересовали отца. Письма жене носили предельно лаконичный, строгий и деловой характер; некоторое оживление вносили подробные инструкции, какое платье или пальто заказать Лидусеньке, как развлечь Лидусеньку на каникулах… В его письмах не было обращения к старшей дочери, не слышно было заботы о ней, ни разу не упомянуто её ласковое имя — как отец её называл в жизни, Полей? Полиночкой? — Загадка. Донат Подгурский не мог не знать, как боготворит его старшая дочь, однако даже привет ей не передавал. Из двух дочек одна — «милая Лидусенька», вторая как бы подразумевается, входя в собирательное «дети» или в лучшем случае «девочки». Контекст неизменен: дети должны быть опрятно одеты, сыты (по мере возможности, великодушно оговаривал он), иметь культурный досуг. Абстрактное «дети» наводит на мысль о благополучном детском доме, где начальство подворовывает, но умеренно (по мере возможности); только письма писал не завхоз — отец. Обе дочки знали письма наизусть, но только одна не могла сдержать слёз при перечитывании.

Мать не плакала.

Много раз Ника хотела спросить у тётки, почему письма такие разные — если бы не один и тот же почерк и стиль, можно было бы подумать, что «дочке Лидусеньке» пишет один человек, а жене другой; в юности как никогда хочется каждому раздать по равному ломтю справедливости. Спросить, однако, не решилась и хорошо сделала — нельзя касаться горькой, глубоко упрятанной обиды и тревожить скорбь. У бабушки и тётки боль от потери не притупилась, каждая снова и снова проживала день, когда получили чёрную весть. Убила Доната шальная пуля или разорвавшийся снаряд, не известно; говоря обобщённо, убила война; но невольным палачом оказался однорукий почтальон. От того, что он не знал, какую весть нёс, у него на лице привычно застыли досада и виноватая хмурость.

…Полночь, а сна ни в одном глазу. Хорошо бы попытаться обмануть организм, закрыть глаза и выпросить несколько часов полноценного сна без призраков. И чёрт с ним, с этим домом; Алик с обритой головой, заимствованной, как и костюм, в немецком аэропорту, через несколько шагов превратившийся в старика, отбили всякую охоту паломничества на бывшую улицу Героев революции. Тем более что квартира номер девять давно перестала быть домом.

16

Алик отчётливо помнил: портрет отца появился в новой квартире, куда они переехали «за семь вёрст щей хлебать» — мать ненавидела новостройки. Сама квартира, со встроенными шкафами, просторной кухней и балконом, ей понравилась, однако раздражали поездки в автобусах и отдалённость от центра. «Мне жить некогда! На работу да с работы».