Возвращение - Катишонок Елена - Страница 40

Они шатались по Старому парку, крутились в порту, где Жорка практиковался в английском, болтая с моряками иностранных судов. Теперь он выучивал наизусть куски из английских текстов, тренировал память: «дипломату без этого нельзя». Он говорил о своём будущем как о чём-то решённом, занимался много и подолгу, и только захлопнув учебник, скручивал косяк.

Его энтузиазм не подстёгивал Алика, в школе он откровенно скучал. О будущем не думал, оно рисовалось неопределённым и зыбким, вроде медузы: мелькнёт и скроется в волне, сольётся с пузырями пены. Хорошо бы научиться играть на гитаре, как тот светловолосый парень в рубашке с разводами.

Влекла не только музыка, но и манера игры, движение кисти, словно стряхивающей что-то лишнее со струн. Алик зачарованно слушал непонятное: «Ob-La-Di, Ob-La-Da..». Около гитариста сидели девушки, качая в такт распущенными волосами, подпевая слова, смысл которых был тёмен даже для Жорки. Стоял октябрь, яркие листья горели на деревьях и падали на траву. Здесь Алик познакомился с Зоей. Экипировка — самострочные джинсы, бесформенная блуза на бугрящихся развитых формах и полотняная торба с кривовато вышитой буквой «Н» — указывала на принадлежность к пиплу. Девушка выглядела неуверенно. Жорка кивнул ободряюще, показал пальцами «V», улыбнулся. С того вечера толстая девчонка держалась рядом, это раздражало Алика и в то же время притягивало. Гитара разгонялась: «Ob-La-Di, Ob-La-Da…». Обладай, обладай, слышалось ему. Слово «обладать» завораживало — это было не то что перепихнуться, хотя по сути то же самое. Он мечтал обладать Аллочкой Тархановой, до которой толстой Зое было как ему до капитана дальнего плавания, но красавица с персиковым лицом оставалась мечтой, а Зоя сидела рядом. Когда передавали косяк, расстояние незаметно сократилось. В октябре рано темнеет, девушки зябко передёргивают плечами — безошибочный сигнал, чтобы расстегнуть куртку и заботливо укутать плечи; благодарный Зоин взгляд обещал продолжение, желанное и тревожное. «Ob-La-Di, Ob-La-Da…» — обладай, обладай…

— Боровая герла, хоть и не в моём вкусе; не тушуйся, — хлопнул его по плечу Жорка на автобусной остановке. — Резиновые изделия оприходуешь. Чао!

В автобусе у Алика горело лицо — казалось, все люди на остановке слышали и смеются. Он трясся на заднем сиденье, держась за поручень рукой, помнившей Зоино прикосновение. Какая у неё мягкая рука. И вся она, наверно, мягкая…

Девушка подходила сразу, появлялся Алик с Жоркой или один. «Она к тебе точно неровно дышит, — уверял Жорка, — не разочаровывай герлу».

Дурацкое слово рыбной костью застревало в гортани, зато по-английски. Весь пипл так говорил, у многих были свои гёрлы. Неторопливый косячок на двоих, значительные взгляды, прогулки вдвоём… Он провожал Зою домой, возвращался в свой до сих пор чужой район и понятия не имел, как действовать дальше (и главное, где). Любовная истома и сладостное забвение, которые сулили Золя с Мопассаном, отодвигались, как линия горизонта, в бесконечную даль, а ноябрь не располагал к долгим прогулкам.

Узнав, что друг топчется на месте, Жорка присвистнул: «Ну, ты даёшь! Окей, завтра у меня инглиш, я заскочу на хату к папане, он в море. Подгребайте, потом я свалю».

Замысел удался, как всегда бывает, когда участники хорошо знают свои роли. Вовремя подошли к дому, Алик вовремя стукнул себя по лбу: «Чуть не забыл, Жорка мне словарь обещал зайдём?» И Жорка вовремя взглянул на часы: «Чёрт, я на урок опаздываю! Чао, ребята»; хлопнула дверь.

Одни.

— Классная хата, — сама того не зная (или зная?), помогла Зоя, после чего стало необходимо показать ей всю квартиру, дружески приобняв за плечи, чтобы не робела, и не убирать руку — наоборот, обнять крепче, прижаться щекой к волосам и заглянуть в глаза но это можно сделать, только обняв обеими руками и повернув к себе. Накатывала горячая волна. Мешок соскользнул с её плеча, глухо стукнул в пол, и Зоя потянулась поднять его, но передумала — подняла руки и положила на плечи Алику, отчего пространства между ними не осталось, он чувствовал её всю, дыхание сбивалось.

— Не бойся.

— Не надо…

— Не бойся. Не бойся.

Гладкая, прохладная шея, а дальше как в игре: тепло, ещё теплее, горячо. Самым трудным барьером оказался лифчик с чёртовой уймой пуговиц, как кнопки в лифте. Справился наконец, под нерешительное Зоино «не надо», и ладони наполнились тёплой упругой тяжестью. Девушка неуловимым движением избавилась от чего-то, ткнув в угол дивана комок, и тут он вспомнил об аптечном товаре. Спасибо, папа.

— Не смотри, — попросила тихо.

Алик послушался, боясь и не зная, что будет дальше. Не помнил, в какой момент он открыл глаза. Нежная кожа — и грубые красные полосы на животе и под грудью, как рубцы. Продавщица поддевает ножом грубую верёвку на окороке, верёвка распадается, но рубцы остались. Как она такое носит? У Тархановой всё не так, не может быть, чтобы — так, и пахнет она иначе, не кислым. От вопроса «тебе хорошо?» стало стыдно. С закрытыми глазами потянулся к шее — погладить, поцеловать нежную кожу, но губы ткнулись в шершавую кофту, которую девушка стыдливо запахнула. Вот оно, сладкое забвение. Скоро вернётся Жорка.

…В автобусе было пусто, тряско и очень холодно. Мать спала. В зеркале маячила всё та же высокая мальчишеская фигура с узкими покатыми плечами, безволосой грудью и слабыми мышцами. Нет, не самец; скорее кто-то из античных изнеженных юношей, в музее таких много. Греки, между прочим, установили каноны красоты, сообщил он зеркалу.

Я стал мужчиной. У меня есть женщина.

Дурацкие, напыщенные слова, но когда тебе пятнадцать лет, они не звучат ни дурацкими, ни напыщенными.

В квартире стояла тишина, будто на даче. Давным-давно сестра сказала, как раз на даче: все так делают, и ты будешь, когда станешь большим. И чего ты тогда перепугался, балда, усмехнулся в темноте. Ничего не гадко, а приятно. Руки пахли Зоиной кожей, Зоей. На цыпочках вернулся в ванную и долго мыл их под горячей струёй, а потом уснул, как умер.

У него была Зоя — своя гёрла; но думал он об Аллочке Тархановой. Встретить бы её не в классе, а на улице, и в разговоре признаться, что повторяет её гладкое, как обкатанный водой камешек, имя. Алла, заколдованное имя-перевёртыш, и тёмная струйка волос соскальзывает на лицо. Каким бы вышел разговор, Алик не знал, и Аллочку встречал только в школе; по городу же бродил с Зоей и в один из дней столкнулся с сестрой. Зоя льнула к нему, на Нику посматривала насторожённо. Та дотошно расспрашивала про учёбу, на Зою глянула без интереса. Алик внутренне кипел. И пусть! Это моя жизнь и моя гёрла, и плевать я хотел на школу — вырос я из неё, понимаешь? И сегодня мы пойдём к Жорке, чтобы… «Ты бы тёте Поле позвонил, а то совсем пропал», — и попрощалась, убежала в свой университет.

Алик сразу пожалел о скомканной встрече. Про школу лишнего наговорил, а там завал полный: или оставят на второй год, или надо бросать школу — совсем, с концами. Если спокойно объяснить, она поняла бы, она всегда находила выход из положения. Зоя молча шла рядом и несколько раз заглядывала ему в лицо, чёртов её мешок толкал его в бок, она поправляла лямку. Главное, не смотреть ей на руки. Зоя грызла ногти, словно поклялась извести их совсем, и на кончиках пухлых пальцев на месте ногтей были узкие полоски, похожие на куцые шрамы. Что-то почувствовав, она убрала руку. Завязывать надо, навязчиво крутилось в голове. Девчонка она безотказная, но привыкнуть к её ногтям и прелому запаху не мог. Обстоятельства в виде возвращающегося капитана делали разлуку неизбежной. К тому же иссякли резиновые изделия.

— Тебе всё равно до меня, да? — спросила Зоя.

Про Жоркиного отца сказал, остальное её не касалось. Алик провёл пальцами по нежной полной шее и прошептал: