Возвращение - Катишонок Елена - Страница 62

Улла решила по-своему, выдернув из букета женихов (изысканного, за исключением единственного, по недоразумению там оказавшегося) — как раз это недоразумение по имени Матвей Подгурский; выбрала не иначе как от его непохожести на привычное окружение. Гнев отца никогда не распространялся на любимицу — вспыхнул было и погас, не разгоревшись. Не последнюю роль играло сиротство жениха: коли смог в люди выбиться, будет толк.

…к чему эти подробности, тем более что Ника не обладала тёткиным талантом рассказчика. Что́ из своего повествования Полина помнила сама, что додумала (и насколько верно), не известно. В памяти жил её голос — глубокий, тёплый, увлечённый. И в классе литературные герои, вместо того чтобы смиренно занять нишу «лишних людей», облекались плотью, превращаясь в любящих и жестоких, щедрых и скупых, ограниченных, смешных, хвастливых, но понятных и живых людей. Точно так же оживали старые сепии: застывшие лица меняли выражения, дамы переглядывались и поправляли шляпки, мужчины с облегчением откашливались, меняли позы, улыбались, закуривали, и невеста подносила к лицу букет. Елизавета, Родион, Игнатий, Мартын, Стефания, Мария, Дмитрий и другие, давно ушедшие в небытие, обретали голоса, но для этого нужен был дар извлекать из картонок живых людей особыми, свойственными только тётке, словами.

Ника не умела. Для её детей все имена навсегда останутся чужим мартирологом, а файл со снимками и скупыми жизнеописаниями повиснет в компьютере, чтобы кого-нибудь озадачить, например, строчкой: «Итак, мезальянс состоялся. Через год, в 1902, родился Мика, через три года Донат».

30

Если б он знал, что обречён на тьму, копил бы солнечные дни, запомнил бы каждый блик, каждый солнечный зайчик, прыгавший по стене, чтобы доставать их из памяти, как из кошелька, перебирать по одному, пересыпать из ладони в ладонь, словно согретые монетки; подставлял бы бесконечному свету лицо вместо того чтобы торчать в постылой тени. Правда, каждый обречён на тьму — Жорка давно там; а тебе выпала возможность примерить эту тьму заранее.

Родителей Жорки, включая отчима, сблизила беда. Главной задачей маленького «родительского комитета» стало постоянное наблюдение, навязчивая опека, спастись от которой было нелегко. Жена Эндрю сгинула, как Шамаханская царица.

Жорка ускользал от пристального надзора родных. Он вызывался сбегать за молоком, брал авоську и пропадал. Продавщица, давно знакомая с семьёй, клялась, что купил два пакета, беременную вперёд себя пропустил, такой вежливый! А молоко свежее, с утра завезли… В другой раз он собирался на концерт с девушкой и советовался с матерью, какие цветы купить; вместе с советом получил пятирублёвку. Появился под утро с кровоточащей губой и стеклянным взглядом; его раздели и уложили в постель, как ребёнка. Такие исчезновения происходили постоянно.

Когда мать с отчимом, издёрганные постоянным бдением, уехали на несколько дней, все заботы легли на капитана. Ранний звонок из милиции сдёрнул Эндрю с кровати. Жорку нашли в огромной куче мусора позади больницы — без сознания, но живого, в крови и грязи. Знал Алик эту яму за больницей — огромную раззявленную в жёлтом песке челюсть, полную медицинских отходов. Тогда, в конце семидесятых, не существовало специальных контейнеров, и в яму сбрасывали всё, отработанное больницей: стеклянные пробирки от анализов, мерзкие, страшные комья окровавленной ваты, бинтов и тряпок, разбитые шприцы… Санитарка, тащившая в яму таз из операционной, заметила шевеление; позвонили в милицию. Сам ли Жорка туда упал или кто-то столкнул, спросить было не у кого, да и какой смысл? Весь в мелких порезах от стекла, но живой, Господи!.. В другой раз его нашли зимой в отдалённом районе, сплошь производственном, на автобусной остановке, в беспамятстве и полураздетого.

Валентина в Жоркиной жизни появилась вовремя: мать была на грани нервного срыва. Битая жизнью, жох-баба Валюха держалась за Жорку и держала его самого на зыбкой грани между жизнью и падением в очередную яму, держала сколько могла.

Да и сам Алик мог очутиться в той гнусной яме или заснуть ночью на остановке, разве нет? Он избегал таблеточных «коктейлей», потому что с «травкой» и бухлом аллергия смирилась.

Однако сильнее аллергии держала Марина, добрый ангел его нелепой жизни.

Сколько раз он репетировал, что было бы, войди сейчас Жорка сюда! Как он сбросил бы небрежно куртку, присел на диван и вытащил пачку сигарет, как щёлкнула бы зажигалка (чёрт где «ронсон», где?), как он заговорил бы, продолжая собственный монолог, оборванный смертью, продолжал бы как ни в чём не бывало: о Валюхиных сыновьях (он ехидно называл их «Никеша и Владя»), о прерафаэлитах («у тебя классный альбом где-то был»), об отце…

Алик спохватился: не то репетируешь, надо готовиться к встрече с сестрой. Провёл рукой по лицу. Подбородок и щёки — как металлическая щётка. Помыться бы… Раньше помогал Зеп. Не вздумай сам, предупреждала Лера, загремишь так, что костей не соберёшь. Алик и сам опасался. Дочка собирала какие-то справки, возила его к врачу, ещё в какую-то контору. «Ваш отец медленно адаптируется», — говорили недовольно и приводили примеры успешной адаптации. По словам говорящего невидимки, мир был полон счастливых слепых, ведущих полноценную, насыщенную жизнь. «Чем вы раньше занимались? Работа, хобби, спорт?». Если я тебе расскажу, ты со стула свалишься и спать не сможешь. Покурить бы… По старой проклятой привычке зашевелил пальцами; сунул руку в карман. А тот, узнав, что Алик любил читать, уже разливался соловьём и вкручивал Лере про специальную азбуку для слепых, «у нас есть отличная библиотека». Руку из кармана пришлось вытащить, и в неё сунули плотный лист, корявый, будто сплошь покрытый прыщами. Книжки такими не бывают, угрюмо подумал Алик и отказался.

Нужно было привыкнуть к быту, который стал чужим и опасным. От социальной службы прислали помощника — инвалидам полагается. Социальный работник (Алик называл его про себя «помойный мужик») вёл его в ванную, где добросовестно тёр мочалкой, потом вытирал. Чувство чистоты, запах шампуня, приятная испарина и прикосновение свежего белья доставляло неописуемое наслаждение, даже курить не хотелось. Увы, скоро «помойный мужик» уехал на хутор, о котором с упоением рассказывал, помогая Алику натянуть чистую майку: яблоки — с кулак, убеждал азартно, майка застревала на полпути прилипала к влажной спине, а к Рождеству кабанчика заколем… Его голос делался мечтательным, он был уже на хуторе.

Вместо него прислали бабу. «Мушшины в социалку не идут, чего ты стесняешься, ты ж меня не видишь?»

Зато ты меня видишь. Что тут непонятного?..

«Подбери свои костыши, — приказала тётка, — пылесосить буду. Ноги подбери, говорю!». Прошлась ураганом по комнате, со стуком тыкаясь в мебель; наконец адская машина смолкла. Посуду мыла с грохотом и ворчаньем: «Я не нанималась твои окурки выгребать». Прорезался утробный звук стекающей воды — раковина опустела. Шаги приблизились, и уже не ворчащим, а самым обыкновенным голосом она продолжила: «А то смотри, я мо́ю всех клиентов, мне что женшшина, что мушшина; может, надумал?».

— Не надо, спасибо. Сын обещал, он и помоет.

Ложь выскочила легко — и так же легко представилось, как ёрзает в замке ключ, открывается дверь: «Привет, пап!»

А давай, я рожу тебе мальчика?

Заглушить голос Марины могла только водка.

Пару раз он не успевал спрятать бутылку и как-то казённая тётка застала его — ну, не пьяным, нет, однако ж и не вполне трезвым. А что такого — он у себя дома, по месту прописки так и доложите своему начальству!..

Доложила-таки.

Больше не гремели тарелки, не выл пылесос. А потом пришла совсем другая женщина: я ваш социальный работник. От социального работника пахло чем-то приятным хорошим мылом или духами; она говорила негромко, мелодичным голосом и, казалось, улыбалась. Принесла из кухни табуретку, зашуршала бумагами.