Возвращение - Катишонок Елена - Страница 64

Давай, я рожу мальчика? Перед возвращением домой Алик старательно жевал кофейные зёрна, чтобы замаскировать перегар.

— Да, пил! Но не ширялся, — с вызовом сказал он, повернувшись к окну. Почти не ширялся, поправил он уже про себя, и «коктейлями» не баловался. Забегал с очередной книжкой к матери не совсем бескорыстно: пока она суетилась над кофе, отсыпал́ в карман транквилизаторы — понемножку, чтобы не вызвать подозрений. Она радовалась его приходу. Сидели на кухне, как раньше, курили; мать говорила о прочитанном.

— Из него хороший писатель получился, хоть не обошлось без колхоза, — говорила уверенно. — «Плаха» — новое слово в литературе От нас такое далеко, к счастью…

Что ты знаешь о таком. Алик промолчал. В сигаретной пачке лежали свёрнутые косяки, в кармане «колёса».

«Плаха» вызвала огромный ажиотаж. Влад от нетерпения звонил каждый день: есть? Привезли?

Книги были напечатаны торопливо, на желтоватой шершавой бумаге, но люди продолжали расхватывать. И тут потекла батарея, так что целая пачка подмокла. Вскрыв, Алик увидел сероватые глянцевые переплёты: Андрей Платонов, «Одухотворённые люди». Выспреннее название, но это были рассказы о войне, а значит, надо звонить Шахтёру. Страстный интерес усатого журналиста к военной теме подтолкнул Алика:

— Мой дед на войне погиб, остались письма. — Он процитировал наизусть одно, где про весеннее пальто для матери; даже не верилось, что помнит. И зачем-то добавил: — Патриот, а писал о какой-то ерунде.

Шахтёр насмешливо посоветовал:

— А ты бы научил его, как надо писать.

Дескать, наши войска после длительных кровопролитных боёв оставили город Харьков и отступили на заранее подготовленные позиции. Как Левитан и говорил из каждой тарелки… Да не художник, а диктор Левитан. Что «из какой тарелки»? А впрочем, откуда тебе знать… Так называли репродукторы. Лапоть ты: разве кто-то мог писать о том, что на самом деле творится на войне? Письма проверяла цензура, могучая команда недремлющих дармоедов. А то и до цензуры бы не дошло, политрук на что? Пустил бы твоего деда в расход ни за понюшку табака, и все дела. Что-то помнишь ещё?

Слушал жадно, сосредоточенно; потом кивнул.

— Мечтатель. Романтик. В грязи, в крови, в окопной вони страстно ждал, как вернётся домой и ему навстречу выбежит твоя мамка — нарядная, радостная, в тех самых туфельках, которые он ей намечтал и мысленно видел их, эти туфли, вдыхал запах кожи, из которой сапожник их стачал. А ты ни хрена не понял… Безнадёжно испорченного Платонова списали. Книжки, набухшие от воды, пошли волнами, глянцевые обложки вспучились. Алику удалось спасти несколько нетронутых экземпляров. Остальные вынесли во двор, и они исчезли с необъяснимой быстротой.

Как часто он вспоминал, уже на ощупь, те книги времён перестройки! Вспоминал, механически засовывая в конверты начинку (плотный, тонкий), потому что некоторые тонкие напечатаны были на такой же шершавой бумаге, как и те книги, но моментально раскупались, несмотря на хлипкие распадавшиеся страницы.

Ногтем отгибал клапан конверта, другая рука тянулась к стопкам рекламок — одна плотная, одна тонкая; конверт — плотная, тонкая…

Шахтёр унёс подмокшего Платонова и появился снова чуть ли не на следующий день. Они закурили на скамейке напротив.

— Есть идея. — Шахтёр привычно сощурился от дыма. — Письма можно издать: сначала в журнале, с продолжением из номера в номер, а потом отдельным сборником.

Ушлый Шахтёр уже договорился с редактором нового журнала.

— Кореш мой старый. Он знает: я что попало не предложу. Приноси письма.

От такой перспективы захватывало дух. Предстояло заручиться официальным согласием на публикацию от наследников. Алику понравилось весомое слово наследники, серьёзное отношение к затёртым бумажкам, но простая мысль отрезвила: письма хранила тётка, которая несколько лет лежала на кладбище; где письма, и кого считать наследниками? Сдуру сунулся к матери, слишком поздно осознав ошибку.

— Что за вопрос? Я наследница, конечно, мне и решать.

…о чём она с обаятельной улыбкой сообщила Шахтёру, которого привёл Алик. Последовал неизбежный кофе, тоненькие ломтики лимона на блюдце, нарядно зашуршала фольга разворачиваемого шоколада. «Может быть, хотите чего-то покрепче?» — «Спасибо, кофе достаточно крепкий». Чувствовалось, что ему хотелось поскорее приступить к делу, но приходилось считаться с болтовнёй хозяйки.

Завидую вам, журналистам, у вас такая интересная работа… Знаете, я тоже могла бы писать — в жизни случаются яркие моменты, память инструмент ненадёжный… Конечно, профессионал — это иначе… Расскажите о своей работе!

Шахтёр подцепил прозрачное колёсико лимона и опустил его в чашку. Вопреки привычке, сигарету держал в пальцах и вовремя стряхивал пепел. Алику хотелось «чего-то покрепче», но мать не повторяла предложения.

— Могу я взглянуть на письма?

Лидия замялась. Письма, видите ли, хранятся — в смысле, хранились — у моей покойной сестры. Не могу смириться с потерей до сих пор беру трубку, чтобы позвонить — и вспоминаю… Мы были очень преданы отцу… преданы до исступления.

— Сочувствую, — вставил Шахтёр. — А где же письма теперь?

Лидия растерялась. Она приготовилась к долгой уютной беседе (подведённые глаза, старательная укладка), чтобы блистать остроумными репликами, и недоверчиво всматривалась в хладнокровное усатое лицо: неужели ничего, кроме писем, его действительно не интересует?

— Откровенно говоря, затрудняюсь… возможно, сестра передала письма моей дочери, хотя сомнительно…

— Подскажите, пожалуйста, как мне связаться с вашей дочерью?

Лидия закурила. Скорбная морщинка легла на переносицу.

— Я, собственно, предвидела, что дорогие для меня письма могут пропасть, поэтому мы с сыном (кивок в сторону Алика) их выучили наизусть. У вас есть магнитофон?

— Я звукозаписями не занимаюсь. К тому же любую запись можно оспорить — ни вы ни я не сможем доказать, что это не художественный вымысел. Я надеялся, что вы располагаете документальным материалом. Очень жаль. Я хотел бы поговорить с вашей дочерью, вдруг письма у неё?

— Не думаю, — мать покачала головой. — Она наверняка выбросила. Будь они у меня, я помогла бы вам в работе — отец писал в окопе, там ошибки, запятые пропущены …

— Письма должны быть аутентичными. Материал принято публиковать в оригинальном виде. Таковы правила.

Шахтёр встал. Его цигарка привычно повисла на губе. Он поблагодарил за кофе, попрощался и направился к двери.

Она всё врёт, Ника не выбросила, она никогда бы… Почему он не сказал это вслух, не вышел с ним, ведь уже двинулся было, но оклик матери и дверной щелчок совпали, тот уже спускался по лестнице.

— Тоже мне, журналист. — Зажигалка полыхнула пламенем, мать закурила. — Ни за что не доверю ему папины письма!

Конечно, не доверишь — их у тебя нет.

Конверт — плотная, тонкая… Конверт — плотная, тонкая…

…На телефонный звонок никто не ответил. Едва он положил трубку, телефон затрещал. Громко, панически закричала Валюха: «Не просыпается!.. Всю бутылку вылакал, я вчера принесла…» Такое бывало: Жорка вошёл в глухой торчок, и чем он закинулся перед Валюхиной бутылкой, можно было только гадать. Мать устраивала его в одну и ту же камерную неприметную больничку, где он подолгу лежал под капельницей, с измученным и чужим грязно-гипсовым лицом, медленно оживая.

Так начался субботний день в том августе — проклятый день в проклятом августе. Капельница Жорке не понадобилась. Алик не мог смотреть на его мать, а ей было безразлично, смотрит кто-то на неё или нет. Валя принесла стакан с водой, так и оставшийся невостребованным. Жоркиного лица не было видно, словно человек отвернулся к стене и уснул, протянув руку к подушке — безвольную неживую руку с одинаковыми тёмными точками похожими на укусы насекомых.

Только рука запомнилась.

Жизнь, обречённая на успех — жизнь обречённая. Жизнь длиною в двадцать восемь лет.