Возвращение - Катишонок Елена - Страница 66

Спасибо самолётам — истребителям этого феномена.

Ни в Америке, ни в Европе не встретишь такого попутчика-эксгибициониста, подсаживающегося с бутылкой пива, бутербродами и готовностью распахнуть душу, пиджак или биографию; то, что было неизбежной повинностью пассажира, осталось позади, как и попытки осмыслить природу явления. Проще всего списать на загадочную русскую душу — никем ещё не расколотый орешек, ибо кто поручится, что он не пуст?

Движения не ощущалось — самолёт словно завис в ослепительном небе. Вероника сидела в проходе, сосед милосердно задёрнул шторку иллюминатора. Какая, в сущности, разница, над землёй летим или над морем?

Хельсинки, бывший Гельсингфорс, всегда был привычным мостиком по пути к Городу. Ника сделала когда-то схематичный рисунок, подобие чахлого генеалогического древа, где некий финский Авраам родил финского Исаака и далее по классической схеме, где одна из веточек привела бы к Улле, но не хватало фамилии, девичьей фамилии Уллы, и беспомощное древо засохло без корней. Если б отыскать незримые ниточки, найти кого-то из родных финской прабабки по городу и фамилии, но фамилии-то финского Авраама не было. Сохранились только фотографии, как иллюстрации к мифу. Фотографии со временем становились твёрже, костенели. Не случайно ведь скелеты подолгу сохраняются в напластованиях земли, и кто знает, какому времени принадлежал череп

Йорика в руке мятущегося принца?.. Без фамилии получался поиск вслепую, блуждание в неосязаемой и могучей паутине, как этот самолёт.

У Вероники был опыт. Однажды поддалась импульсу, минутному порыву в поисках отца — биологического отца, ветреного Пашки, который ни отцом, ни Пашкой, да и вообще никем ей не был. И не в пустоту уткнулась, ибо поиск оказался на диво лёгким, стрела попала в цель едва ли не с первой попытки. Правда, Мелекесс обрёл другое название, но Павел Кучумов проживал именно там. Гугл услужливо выдал результат, и всё ещё ведо́мая лукавой обманчивой лёгкостью, Ника прыгающими пальцами набрала номер.

— Да!

Голос мужчины был громким и раздражённым.

— Добрый день! Могу я поговорить с Павлом Кучумовым?

— Какой день?! Ночь на дворе. Кто это?

Не учла разницу во времени! — здесь бы нажать кнопку. Вместо этого послушно, почти обречённо назвала своё имя, пробормотав:

— Я ваша дочь.

…ложь, ложь: она никогда не была его дочерью.

В телефоне насторожённо молчали.

— Hello?..

— Не знаю ничего, — решительно отрубил мужчина. — Чего вы зво́ните ночью?!

Толкались разумные мысли: нажми отбой зачем ты это затеяла, никогда больше не звони. В телефоне билось эхо собственного голоса, блёклого, неуверенного: мою мать звали Лидией Лидия Донатовна Подгурская, она жила в Городе…

Снова последовало молчание — плотное, выжидательное — и вопрос

— Откуда вы зво́ните?

— Из Нью-Йорка. Я живу в Америке. Мне ничего не нужно, просто…

Молчание сгустилось, как ночь в бывшем Мелекессе. Ника хотела окликнуть, но голос ожил:

— Какое у вас материальное положение?

Снова задвоились буквы на мониторе, сердце колотилось от растерянности, недоумения, растроганности. Волнуется. Заботится.

— Нет-нет, вы не поняли! У меня хорошая специальность, я… Мне просто…

Человек за океаном то ли хмыкнул, то ли кашлянул.

— Просто, значит. Ну-ну. Просто даже чирей не вскочит.

— Но вы помните мою мать, Лидию?

— Ну, допустим. Помню, такая… родинка у ней на щеке. И что с того?

Теперь замолчала Ника. Мужчина продолжал.

— Я вас не знаю, и вы меня не знаете. Где вы мой телефон взяли? А, плевать. И больше не звоните.

Надо было самой отключиться, кретинка. И вообще не надо было звонить. В пятьдесят пять лет можно бы поумнеть. Let bygones be bygones — быльём поросло. Первыми в голову пришли английские слова, словно новый язык надёжнее отсекал и биологического отца, и ненужный разговор; отодвинуть как можно дальше, отбросить к самому краю, где кончается память и разверзается беспамятство.

Мать оказалась мудрее: слово «конец» на старой фотокарточке полностью соответствовало тому, что некогда произошло. Чужой человек из чужого города, знал ли он о существовании дочери? Наверняка знал, что будет ребёнок, иначе не уехал бы так стремительно, не сбежал бы, бросив неразлучных подруг — невесту и любовницу — и будущего младенца. В сущности, бросил не ребёнка, а всего лишь завязь собственной плоти, которая и человеком-то не считается до определённого момента.

Он ничего не помнит, отчётливо поняла Вероника; ничего. Не было у матери никакой родинки на щеке. Тогда зачем он интересовался материальным положением?

Два раза перепутала цифры, набирая другой номер. Инка только что пришла с ночного дежурства. Закурила — было слышно, как чиркнула спичка, — и слушала не перебивая.

— Конечно, беспокоится, — горький смешок. — О себе печётся.

— В каком смысле?..

— В прямом. Ну поставь себя на его место: дочь объявилась, родная кровь, и не где-нибудь, а в Америке! Звонит — и голос дрожит; а ведь дрожал, признайся? Старик (он старик уже, не забудь) спал спокойно в своём Трамтамтасе, и такой сюрприз. А раз в Америке, то деньги есть; сама же сказала: хорошо устроена, ничего не нужно. Тебе — ничего, а ему? Прикинь: ему сейчас хорошо за семьдесят, а пенсия — гроши… Скажи спасибо, что спать хотел, а то мог вцепиться мёртвой хваткой, и слала бы ты посылку за посылкой, а папенька звонил бы и ныл, что жрать нечего и на лекарства не хватает.

Инка была беспощадна.

— Погоди, чай подогрею, остыл. Не могу после дежурства ничего есть, только кружку травяного чая — и спать.

Издалека требовательно проныла микроволновка.

— Романтик ты, Подгурская… Чёрт, перегрела. Ну, ладно. Козёл он, Павел Кучумов, даже не спросил, жива ли матушка твоя. И не звони ему никогда, слышишь? Обещай! Заспи, забудь. Сразу не получится, знаю. Но постепенно сотрётся. И фотокарточку выкини к чёртовой матери, нечего душу рвать. О, теперь остыл немного; ничего, если я буду хлюпать в трубку? Лучше про детей расскажи.

…В бывший Мелекесс Ника больше не звонила — первый звонок излечил навсегда. Постепенно реакция притупилась, оставив стыд и сожаление о наивном порыве.

Брата годами найти не удавалось, а незнакомый отец отозвался сразу. Ухмылка судьбы, неудачный эксперимент.

…словно вернулось то время, когда Полина была жива и ничто, кроме косточек, её не мучило. Тёткины рассказы разворачивали по старым фотографиям хронику семьи, неизвестную и захватывающую; Ника кое-что записала. Не сами рассказы (для этого нужно было владеть даром повествования), а главное: имена, даты, ключевые события. Давние их вечерние разговоры помогли: медленно, неохотно Мишка отдалялся, мучая только снами, в которых ещё звучал его голос, но не было лица. Вызревала мысль бросить аспирантуру. Мысль о предстоящем одиночестве, которое предполагалось заполнить научной работой, останавливала. Чем можно было заполнить пустоту рядом с собой? Работа — книги — считаные друзья — работа, работа — и однажды увидеть себя стоящей перед классом, а дома проверять контрольные, заводить будильник и ложиться спать, что вовсе не означало засыпать. А в перспективе — среднеарифметический Михайлец или женатый дядя Витя. Взвоешь. И научная работа представлялась спасательным кругом.

С Аликом в то время виделись нечасто; встречи хорошо помнились. Как тем ветреным октябрём услышала телефонный звонок, уже стоя в дверях, и успела-таки схватить трубку. Встретились и пошли в университетскую столовую — брат был голоден и чем-то расстроен. Ника знала, что расспрашивать об учёбе нельзя: взорвётся, нагрубит. Удивлённый малыш с доверчивыми бархатными глазами и пожилым замызганным Зайцем под мышкой превратился в хиппующего подростка. Из рукавов заношенной джинсовой куртки, давно утратившей свой исконно синий цвет, торчали тонкие руки. Он быстро цеплял вилкой куски гуляша и торопливо жевал, а ломтики хлеба складывал вдвое и макал в коричневое болотце соуса. Выпили кофе, взяли по второй чашке; брат молчал. Его лицо было скрыто длинной падающей чёлкой, пальцы, теперь свободные от вилки, бездумно водили по краю блюдца.