Возвращение - Катишонок Елена - Страница 70

Ничуть не бывало.

Подрастая, мальчики менялись внешне, но как это часто случается, сходство «плавало», то ослабевая, то снова проявляясь. Мика так и остался блондином, разве что волосы чуть потускнели либо фотограф переборщил с ретушью. Донат, шатен с тёмными глазами, всё более делался похожим на отца сосредоточенным, упрямым лицом. Он отказывался говорить по-фински, с одобрения Матвея: нечего ломать язык. Улла, кроме родного и русского, владела шведским и немецким, и старший сын поступил в немецкую гимназию. Фотография вышла не очень удачной не то засвеченная, не то выгоревшая. На ней изображены оторопевшие от торжественности момента мальчики в наглухо застёгнутых форменных курточках. В заднем ряду преподаватели — сюртуки, лысины, монокли, усато-бородатые строгие лица. Фотограф хотел придать непринуждённость снимку — в переднем ряду гимназисты полулежат на полу, локтями опираясь на колени соседей. Одинаковые стрижки, форма и напряжённые глаза делают мальчиков похожими друг на друга. По верху дугой идёт надпись: D.S. M. Ditte Klasse, 1913 — Немецкая городская мужская гимназия, третий класс.

Доната отдали в русское реальное училище: в России живём, нечего с немцами штаны просиживать. Война с Вильгельмом подхлестнула решимость Матвея держаться всего русского.

Альбому нет дела ни до войны, ни до революций. От учебника истории в памяти Ники засела горстка клише: поп Гапон, столыпинские галстуки, апрельские тезисы, Временное правительство низложено… Альбом же лишь иллюстрирует историю, вольно обращаясь со временем. Вот крупная фотокарточка братьев Подгурских: на Мике гимназический мундир с длинным рядом пуговиц, словно кнопки современного лифта; рядом стоит Донат в тёмной курточке реалиста, перетянутой широким ремнём с пряжкой. На смежной странице чья-то свадьба с таким обилием гостей, что лица можно разглядеть только с помощью лупы. Кто виновник торжества? Можно перебирать имена, как чётки: Мартын, Владислав, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания Мария, Дмитрий, но счастливцев узнать не удастся — ни бабушки ни тётки нет, а значит, и люди остались одним только перечнем имён, как уравнение со всеми неизвестными.

Семейное фото: в солидной даме не сразу узнаёшь Уллу. Матвей стоит рядом с женой, а за её плечом старший сын, он уже студент. Донат ещё в училище, хотя решено: пойдёт по коммерческой части. Лицо у старшего немного растерянное, младший твёрдо смотрит в объектив. Улла в чёрном с головы до ног, и тонкая полоска кожи между рукавом и перчаткой выглядит белой меловой полоской. Это траур по отцу, убитому во время бунта на лесообработке. По чьему-то недосмотру рухнули и покатились сложенные в штабель брёвна; среди погибших оказался хозяин. Упорные слухи, что никакая это не оплошность, а происки красных финнов, опровергнуть было трудно — действительно, на многих предприятиях шли стачки. Волны, идущие от раскачиваемой колыбели революции, сотрясали Выборг. Предприятие погибшего отца перешло в руки сына.

Далее — скучный антракт: пустые страницы с эрозией от отодранных карточек –

ни дать ни взять заброшенный дом с голыми пятнистыми стенами: клочья обоев, провалы, сквозь которые видна штукатурка, светлеющие пятна от снятых портретов. Чьи лица были здесь? Альбом молчит, как школьная история молчала о красных финнах, однако лет через двадцать учебник спохватится и заговорит, но уже о белофиннах — главных врагах советской России, предателях и прихвостнях капитализма. Брат Уллы, наследник отцовского предприятия, пошёл на «Зимнюю войну», с которой не вернулся. Может быть, здесь был его портрет? Он остался в семейной истории без имени и лица, и так, «братом Уллы», ушёл из жизни. Шесть пустых — слепых — страниц, твёрдых, как фанера; куда делись снимки, оставившие неровный картон и рваные уголки? И только ли фотографии исчезли или канули в небытие люди, изображённые на них? Или здесь были лица, от которых остались имена — Мартын, Владислав, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания

Мария, Дмитрий? Кто помнит их, а ведь у этих людей были дети, внуки…

Веронике запомнились рассказы бабушки о более позднем времени.

…как она доучивалась в гимназии, постоянно поощряемая Маней; как стала самой молодой учительницей и преподавала историю в той же русской гимназии; как в 1926 году вышла замуж за Доната (кивок в сторону портрета). Манина судьба сложилась иначе.

Как — иначе? Бабушка улыбалась: «Лейтенант в больнице влюбился в мою Маню, но она записалась в женский батальон, и не она одна…» Спохватывалась, обрывала: «Да тебе, золотко, это не интересно…». Фотографии влюблённого лейтенанта не было, что уж тут интересного, в самом деле, если ты в третьем или четвёртом классе. Забывался лейтенант и Маня, открывалась следующая страница.

После смерти бабушки слова «женский батальон» всплыли, когда тётка Поля упомянула о Мане.

— Мне всегда хотелось иметь старшего брата или сестру, как Маня, — призналась она.

Нику, теперь уже студентку, слова зацепили.

— Бабушкина сестра? Ты её знала?

— Только по маминым рассказам. Я слушала и завидовала.

С неприметной фотокарточки улыбалась Маня, сидевшая среди жизнерадостных смеющихся девах́. Они так заразительно хохочут, что невозможно принимать всерьёз их тёмные форменные платья, стянутые ремнями, и кокетливо сдвинутые набок беретки с одинаковыми значками.

— Маня воевала?

— Воевали мужчины. Маню перевели в полевой госпиталь, она работала медсестрой. Тётка рассказывала скупо, с паузами, старательно подыскивала слова. 1919 год. Патриотическое добровольческое движение, оборона. Молодая республика, только что кончилась война за независимость. И женщины не остались в стороне — так был сформирован этот батальон. Для защиты.

— Защиты чего?

Тётка удивлённо подняла глаза.

— Родины. Республики.

Сначала сестра милосердия Мария работала в городской больнице Красного Креста, затем в полевом лазарете. Кончилась бесконечная германская война, а в республику продолжали прибывать беженцы — десятки, сотни, будто шлюзы открылись: кто возвращался домой, кто транзитом ехал в Россию. Прибывали пароходами, и Маню в числе других медсестёр отправили в западный портовый город. Люди приезжали с документами и без, везли с собой детей, немудрящий скарб, инфекции, а то и всё вместе. Все беженцы, военные и гражданские, бывшие ссыльные — словом, все — направлялись в фильтрационные лагеря на санитарный контроль. Инфекционных больных помещали в карантинные палаты до выздоровления.

Медсёстры работали без выходных — хорошо, если между сменами поспишь несколько часов и не свалишься сама.

Бабушка когда-то подолгу рассматривала фотографию и вздыхала. Сестра милосердия, Маня моя, мученица, с подругами. Вот эта… тоже тифом померла.

Тётка подтвердила то, что Ника не услышала в слове «тоже». Долго всматривалась в лица девушек, брызжущих здоровьем и молодостью. Невозможно было вообразить, что тиф унёс эту жизнь. Осталось только живое имя: Маня, Мария, в ряду других имён, уже ничего Веронике не говорящих. И накатил стыд за бездумное детство, когда слушала, не слыша, торопясь поскорее вернуться к открыткам.

Кстати, об открытках. Ими была заполнена целая страница, и чего на них только не было! Старинный автомобиль, почти погребённый под гигантским розовым букетом, хлипкий руль торчит из гущи роз. Открытка вставлена в уголки, на обороте типографским шрифтом:

Carte Postale и аккуратное прямоугольное окошко для марки.

В детстве Нику (смешно вспомнить) открытки поглощали полностью; бабушкины рассказы про семью звучали, как радио, которое никто не слушает. То ли дело весёленькая картинка с девочкой лет семи, лежащей под тощим деревцем — глаза закрыты, руки закинуты за голову, а рядом щекастый мальчуган в коротких штанишках шаловливо щекочет ей шею, безжалостно нагнув ветку несчастное деревце. Белокурые головки, румянец и нарядные белые рубашечки; что так приковывало её внимание?

Только взрослым глазам открылась фальшь игривых фигурок, как если бы нарисованы были не дети, а лилипуты, притворявшиеся детьми. Фальшиво звучала и надпись на обороте: «Поздравляю с днём Ангела и желаю счастливого успеха в будущем!!!», с её «счастливым успехом» и тремя восклицательными знаками, без обращения и без подписи.