Возвращение - Катишонок Елена - Страница 79

Ты приехала из социализма прямо в империализм, а мы тут кувыркались, куда нас из «совка» совком вышвырнули, как песок из ведёрка в песочнице. Новые деньги, новые цены, новые законы. Приватизация; мать сразу приватизировала квартиру — ту, прежнюю, — причём вышло даже не сильно дорого. Потом уже накрутили цены на газ и воду, так что платить пришлось не двадцать восемь и не рублей, а — «твёрдой валютой». Тёща встрепенулась и тоже приватизировала, приговаривала: «какое-никакое, а своё жильё».

Алик стряхнул пепел и затянулся снова. Надо про бизнес — аккуратно… Голова немного кружилась. Он поправил табуретку и сел устойчивей.

Я после газеты, сестрёнка, в книжном магазине работал. А когда капитализм объявили, магазин закрылся: людям стало не до книжек. Я организовал бизнес (о Владе не надо). Бизнес привычный — книжный, типа кооператива; арендовал типографию, ну и понеслась. Жена уже копейки не считала, мы собирались квартиру покупать. И купили бы, но тут рэкетиры наехали. Круто наехали; никаких бабок не хватало. Мать долбила: надо платить они не отстанут; а чем платить?..

Обжёг пальцы. В пачке нащупал четыре сигареты. Лера привезёт. Он закурил новую. Лёгкая пластиковая зажигалка, юркая и невесомая, чуть не выскользнула в раковину. Сволочь Зеп. Другая есть? Надо проверить кухонный ящик.

…Я шёл на поклон к тебе, сестра, деньги нужны были во как! И что? — Поцеловал замок. Чужая псина меня облаяла, чужая баба доложила, что ты в Израиль умотала. Или в Америку. Сбежала. Боялась, что денег попрошу? Заграница — это надёжно, туда не дотянуться. Или боялась, что не отдам? И правильно: нечем мне было бы отдавать, а занять не у кого. Был бы Жорка — дал бы без вопросов. А знаешь, кто помог?..

Это был самый обыкновенный вечер, и начался он обыкновенно: Алик скинул тряпьё, которое носил на работу, сунул руки в тёплую воду; Марина приготовила иголочку — заноза впилась в основание большого пальца.

— Знаешь что? — голос у неё был загадочный.

— Откуда? — подыграл Алик. Она любила напускать на себя таинственность.

— Сказать?

Он знал: расскажет. Небось купила дочке что-то на распродаже.

— Тебе, что ли, не интересно?

— Ещё как интересно.

Он старался не дышать в её сторону.

— Больно!

— А перчатки?

Признаться, что перчатки давно спионерили, не хотел.

— Больно же!..

— Не дёргай руку, я тихонько. Всё; вот она, смотри.

Убрала иголку, вернулась.

— Алик, у нас будет мальчик. Вот увидишь мальчик, я чувствую.

— Ты не рад?..

Её глаза делаются большими от слёз.

— Ты рад? Скажи, рад?..

Он обнял её, прижался губами к волосам, чтоб она не видела его растерянности. Какое там «рад». Он был пристукнут, ошеломлён, и как объяснить смятение, видя у твоего плеча счастливое лицо, подрагивающие губы — не от слёз уже, а от улыбки.

Со стороны посмотреть — мексиканский сериал, тёщин идол; да ведь он не со стороны смотрел. Решили пока не говорить Лере; пусть обрадуется потом.

На улице громко, жалобно и настырно заныла сирена чьей-то машины. Где-то мечется хозяин в поисках ключа или бежит к своей тачке: вдруг угон? У меня самая крутая сигнализация, хвастался Влад. Алик понимающе кивнул (это ожидалось), а про себя хмыкнул: размечтался — на каждую гайку свой болт найдётся, на твоего «мерина» тоже.

Сирена смолкла, точно младенец, получивший материнскую грудь.

Работу Марина не бросила: целый год после родов оплачивают. Дочка приняла новость очень трезво: «Поздравляю, но на меня не рассчитывайте — поступаю в техникум». Она выбрала текстильный — конкурса почти нет, от дома два часа на поезде, дают общежитие. Лера рвалась на свободу, в самостоятельную жизнь, и плевать ей было на всё остальное. Кончался май, распускались ирисы; мысли о Владе посещали реже, холод в животе растаял, и казалось, что замухрышка в кожаной кепке навсегда пропал из его жизни. Дочка выросла. Появится малыш и тоже вырастет. Будущий ребёнок для Алика не был ни мальчиком, ни девочкой — абстракцией, мутным фантомом во влажном тепле родного тела.

В магазине отремонтировали подвал. У Валюхи появились новые поставщики. Пропал загадочный человечек без подбородка, всю документацию вела она сама. Сыновья много времени проводили в подвале. Теперь они не просили деньги у матери, а числились экспедиторами и расписывались в ведомости. Новые экспедиторы пришлёпывали яркие наклейки на прибывавшие бутылки. Ассортимент расширился: появился полузабытый коньяк «Белый аист», армянский «Арарат» (Алик помнил его по запасам Эндрю), какие-то экзотические «бренди». Грузчики попробовали: забористый, собака. Распили бутылку, пока Валя говорила по телефону. Шибает, оценил Алик.

Вечером он застал дома мать, весело болтавшую с Лерой.

— Что-то случилось? — Алик насторожился.

— Пока нет, но случится.

Лера пошла с телефоном в ванную, кудрявый шнур тянулся сзади, как поводок.

Мать протянула сложенный листок.

— Из почтового ящика достала.

Алик пробежал глазами: «Судебная повестка… в качестве лица, привлекаемого к административной ответственности…». Взгляд фокусировался с трудом.

— И что теперь?

— Пока ничего. — Лидия закурила. — Повестка на мой адрес. Учти: он не отцепится.

— Меня посадят?..

— Если не заплатить, обязательно посадят. Эта цидулька — сигнал, он сам и принёс.

На безмолвный вопрос Алика терпеливо пояснила:

— Раздобыл бланк, вписал тебя ответчиком и бросил в ящик — мол, разберёшься. Номера нет, печати тоже. Повестку вручают лично, под расписку; запомни на будущее.

Мать встала: много дел, спешу.

Почему ты молчал, почему ты молчал, в отчаянье повторяла Марина. На тебя повесят растрату, долги, банкротство… Там было про банкротство? Твоя мама права: заплатить дешевле, но…

Ты знаешь, как это бывает, сестра, когда всё разбивается вдребезги? Мать нудила каждый день: особенно теперь, особенно теперь. Из-за ребёнка.

Больше деньги не обсуждали: толку-то. В глубине трепыхалась вялая надежда на то, чего не бывает — на чудо: ну пожалуйста, только в этот раз, я же никогда ни о чём не просил, а?.. Хотя просил, и не раз, но это не считается; теперь иначе, теперь Марина, взгляд её, от которого некуда сбежать. Она вязала что-то крохотное, кукольное; в тёщином шкафу нашла старые дочкины распашонки. Марина ждала мальчика. Алик — тюрьмы; ребёнку — мальчику ли, девочке — в его мыслях не было места, всё вытеснила бумага со страшными словами про суд, и временами почти хотелось, чтоб он начался — и кончился поскорее, с любым итогом, лишь бы не думать о нём больше.

…давно наловчился открывать новую пачку сигарет, а вначале подолгу мучился, нащупывая и ловя тоненький лукавый слюдяной хвостик: дёрни за верёвочку, дверь и откроется. Закурил и выдохнул дым в чёрную пустоту, где сам он и хозяин: вернулся с работы, в голове приятный хмельной туман, под руками прохладная клеёнка стола, дым уходит в тесное кухонное окно старой тёщиной квартиры. Сейчас за стенкой стукнет дверца тумбочки и выйдет Марина: опять накурил?.. И протянет очередную тряпочку: помнишь, это твоя мама подарила?

Ничего не помнил. Пробегал мимо почтового ящика, не поворачивая головы: вдруг там повестка? Мать говорила, должны из рук в руки — нужна подпись. Увидев почтальона, перебегал на другую сторону, кляня себя за трусость. Надвигал на лоб козырёк выгоревшей джинсовой кепки, постоянно носил солнечные очки.

— Ох, и дурак я был! — объявил громко, подняв голову к потолку. — Редкий болван: солнца боялся; а сколько того солнца видеть оставалось?!

Дурак: боялся Влада, повестки, суда. Другого надо было бояться, да кто знал. Ещё дымилась та сигарета, когда зазвонил телефон, и Марина протянула трубку: твоя мама.

— Грузчиков обеспечишь? Я переезжаю в четверг. Всё, жду!

Ты не поняла, сестра, кто помог? Я тоже сначала не понял. А просто мать продала квартиру. Ту, приватизированную, где мы с ней жили (и куда ты ни разу не пришла), классная была хата: три комнаты с балконом, удобная кухня, мусоропровод. Продала — за доллары ваши зелёные! — чтобы деньги Владу отдать. Она сама нашла агента, тот привёл покупателя… Бо́льшую часть мебели продала и переехала в эту дыру, можешь убедиться. Считается — однокомнатная квартира, у вас в Америке небось такую нору днём с огнём не сыщешь. А вон там закуток вроде аппендикса, видишь? Мать втиснула туда диван и назвала его «прокрустово ложе». Мало ли, говорила, вдруг кто-то приедет — заночует.