Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор - Страница 12

Финал. Париж. Собор Нотр-Дам. Коронация. Момент высшего триумфа и абсолютной близости. Две крошечные фигурки, склонившиеся друг к другу под тяжестью корон.

Это будет карманная машина времени для двоих. Правда я не помню иных точек их совместной жизни.

Заводя механизм ключом, наблюдая, как разворачивается пружина и стрелка ползет по карте, императрица будет проживать жизнь заново. Видеть, слышать, чувствовать. Возвращаться в эпоху своего счастья. Так? Наверное.

Что ж… как рабочий вариант — годится. И все же картинка не складывается до конца. Не хватает масштаба и души, что ли.

Через несколько дней, устроившись за верстаком, я сдвинул чертежи «Командорской комнаты» на край стола, освобождая место для чистого листа и письма Жозефины.

Нужно придумать что-то еще.

«Сделайте так, чтобы я помнила».

Душа требовала возвращения к истокам — к самой сути ювелирного ремесла. Варианты, всплывавшие в голове, отвергали механику. Преелось, что ли?

«Слеза Времени». Крупный бриллиант каплевидной формы, чистейшей, как слеза младенца. Внутри, благодаря хитроумной огранке и микроскопическим золотым инклюзиям, под определенным углом проступает профиль Наполеона. Классика, высокое искусство гранильщика. Однако… слишком статично. Камень холоден, а императрице нужно тепло.

«Живой портрет». Медальон с многослойной эмалью по гильошированному фону. Эффект глубины, объема, игры света. Утром владелец видит молодого генерала, вечером, при свечах — усталого императора. Тончайшая работа с химией, баланс на грани магии. И все же — просто картинка, хотя и виртуозная.

«Кольцо-печать». Перстень с поворотным щитком. На аверсе — портрет Жозефины, на реверсе — Бонапарта. На пальце виден лишь ее. Но стоит прижать кольцо к горячему сургучу, как оттиск являет оба портрета, в поцелуе. Изящно. Ювелирно. Но все не то.

Кусок воска в руках согрелся, поддаваясь пальцам. Глядя на закатное солнце, я мял податливую массу, ища форму, образ, способный объединить память, свет и незримую связь.

Я так промаялся всю ночь. Показались рассветные лучи солнца. Я поймал себя на мысли, что был счастлив. Политик умер, воскрес Ювелир. Я творил.

Решение было близко, я знал, что сейчас смогу создать нечто потрясающее, но мир решил иначе.

Послышался грохот. Двор наполнился тяжелым топотом копыт, звоном амуниции и лающими, резкими командами. Звуки не имели ничего общего с возвращением Бориса и Толстого с охоты.

Взгляд в окно подтвердил худшее.

Двор Архангельского, дышащий спокойствием, кишмя кишел мундирами. Они оцепляли флигель и перекрывали выходы, слуги Юсуповых вжимались в стены дворца.

Посреди этого хаоса черным пятном смотрелась карета без гербов, запряженная четверкой лошадей.

Дверь мастерской распахнулась, едва удержавшись на петлях. На пороге возник Прошка. Мой всегда рассудительный ученик трясся осиновым листом, лицо побелело, губы плясали.

— Григорий Пантелеич! — голос сорвался на визг. — Там… из Особенной канцелярии! По вашу душу!

О как. Сама Власть, которой я служил и которую самонадеянно пытался использовать, пришла за мной. Что-то странное творится.

Ответить я не успел. Прошку грубо отодвинули в сторону, освобождая проход.

В мастерскую шагнул высокий офицер в мундире с аксельбантами императорской канцелярии. Лицо каменное, глаза пусте. За спиной, грохоча коваными сапогами, выросли двое.

Ни поклона, ни снятой треуголки. Для вошедшего я был никем.

— Мастер Григорий Саламандра? — проскрипел офицер.

— Собственной персоной, — отозвался я. Спину удалось удержать прямой, опираясь на трость, хотя внутри я был напряжен.

Медленно, смакуя каждое движение, офицер расстегнул планшет на боку, извлек бумагу с сургучной печатью и развернул ее.

— За злоумышление против священной особы Государя Императора и всего Императорского Дома, а также учинение действий, угрожающих животам и здравию Их Императорских Величеств…

Каждое слово звучало ударом в такт сердцебиению.

— … вы арестованы.

Я готовился к обвинению в шпионаже. Или в чернокнижии. На худой конец в казнокрадстве. Однако услышанное меня заставило даже улыбнуться. Я и против Романовых? Шутить изволите?

— Что? — вырвалось само собой. — Какое еще злоумышление? Кому?

Бумага исчезла за отворотом мундира.

— Объяснения получите в Москве. Взять его.

Конвоиры шагнули вперед.

В дверях, за их спинами, вспыхнула потасовка. Яростный рык Толстого перекрыл шум. Федор Иванович с саблей наголо, ломился ко мне с багровым от гнева лицом.

— Стоять! — ревел он. — Кто дал право⁈

Путь ему преградили четверо, выставив штыки.

Следом появился князь Юсупов. Борис шел быстро, лицо искажало гнев.

— Что это значит, поручик⁈ — кричал он, задыхаясь. — Это мое имение! Мой гость!

Офицер даже не обернулся. Он слегка повернул голову, не удостоив князя прямым взглядом.

— Ваше Сиятельство, — он устало выдохнул. — Советую не вмешиваться. Это личный приказ Государя. Подписанный собственноручно. Любое сопротивление будет расценено как бунт и пособничество. Желаете воспротивиться Его Воле?

Юсупов сжал губы. Кажется у него было много чего, что он желает. Правда, печать на документе связывала руки. Это все же перст Императора.

Клинок Толстого опустился. В глазах друга плескалось бессилие. Командир, защитник, «воевода» оказался бесполезен. Он не мог идти против того, кому присягал на верность.

Я медленно поднял руки, демонстрируя пустые ладони.

— Я пойду, — тихо произнес я, глядя на друзей. — Не делайте глупостей.

Конвоиры подошли вплотную. Один по-хозяйски рванул меня за плечо, другой вцепился в локоть.

— Пошел!

Меня выволокли из мастерской. Коридор проплыл мимо: застывший в ужасе Прошка; раздавленный, впервые потерявший лицо Юсупов; яростный и сломленный Толстой.

На крыльце ударил в глаза слепящий свет восходящего солнца.

Передо мной черная карета и решетки на окнах.

Распахнутая дверца зияла темным провалом, словно пасть могилы.

— Внутрь!

Меня втолкнули. Я умостился на жесткую скамью. Следом уселся офицер и дверь захлопнулась.

Глава 6

Окованные железом колеса арестантской кареты методично пересчитывали каждый стык мощеного тракта. Местная подвеска, бесконечно далекая от юсуповского комфорта, превращала любой ухаб в удар дубинкой по почкам — тело истязали авансом, не дожидаясь официального допроса. Спертый воздух камеры на колесах пропитался пылью, махоркой, которой дымили конвоиры на козлах.

На узкой скамье напротив, устроился офицер. Треуголка покоилась на его коленях, а взгляд выражал брезгливость и скуку. На боевого командира он не тянул — типичный чиновник в мундире, исполнительный винтик машины.

Тишина раздражала, порождая чудовищные догадки. Неизвестность страшнее эшафота.

— Куда везете? — не удержался я от вопроса.

Офицер лениво скосил глаза.

— Москва. Дом генерал-губернатора. Там разберутся.

— В чем именно? — я подался вперед. — В чем суть обвинений? Я честный мастер, поставщик Двора…

— Оставьте, — скучающий тон оборвал мою тираду. — Ваша «честность» обесценилась. Вам вменяют преступное легкомыслие. И создание орудия для убийства.

— Орудия? — лоб прорезала морщина. — Я ювелир. Мой профиль — украшения.

— И механизмы, — в голосе конвоира прорезалась сталь. — Адские повозки, калечащие людей.

Вот оно что. Машины. Тверь.

— Что произошло? — вопрос сам сорвался с губ. — Кулибин?

Собеседник отвернулся к окну, где в серых сумерках мелькали стволы деревьев.

— Ваш механик отрапортовал о готовности этой… телеги. Первый образец.

— Он спешил… — в памяти всплыло восторженное, полное клякс письмо старика. — Пытался уложиться в срок.

— Уложился, — горькая усмешка исказила лицо офицера. — Прямиком на тот свет.