Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор - Страница 34

— Господа, — бросила она безэмоционально. — Благодарю за внимание. Мы предпочли бы не терять времени.

В окне второго этажа отчетливо вырисовывались два силуэта. Александр и Мария Федоровна стояли бок о бок, наблюдая за отъездом. Екатерина их тоже срисовала.

— Никак не угомонятся, — едва слышно процедила она сквозь зубы. — Благодетели оконные.

Фраза прозвучала настолько по-детски ядовито, что я едва сдержал ухмылку. Значит, жива, кипит и бесится. Отличный симптом.

Долгих прощаний устраивать не стали. Толстой с силой сжал мою ладонь:

— Довези себя до Твери единым куском. С остальным разберешься по ходу.

Борис наградил коротким объятием:

— Жду в Архангельском.

Ермолов просто отмахнулся, сбивая лишний пафос:

— Ступай, пока там наверху снова всё не переиграли.

Екатерина чуть повернула голову в сторону дворца. С бокового крыльца по ступенькам кубарем скатывался запыхавшийся лакей в императорской ливрее. Так обычно носятся гонцы с высочайшими повелениями, безнадежно запоздавшими.

Не повышая голоса и не меняя позы, княжна произнесла почти мягко:

— Григорий Пантелеич, сделайте одолжение, поторопитесь. Трогаться нужно немедленно.

Наглядное пособие по дворцовой тактике. Вместо того чтобы вступать в пошлую перебранку с братом через запыхавшегося слугу, она предпочла сыграть на опережение. К моменту, когда посланец добежит до места, карета уже сдвинется — отзывать экипаж на ходу выйдет слишком скандально.

Сперанский пожал руку и хмыкнул поглядывая в сторону княжны.

Поднявшись в салон, я пристроил трость рядом с собой. Екатерина опустилась напротив, изящно подбирая тяжелые юбки. Камеристка забилась в угол рядом. Иван уже возвышался глыбой на козлах.

— Ваше высочество! — отчаянно возопил лакей, глотая весеннюю пыль. — От Его Величества…

Княжна даже не шелохнулась.

— Пошел, — скомандовала она кучеру.

Тяжелый экипаж плавно покатился со двора, оставив растерянного посланца хлопать глазами посреди дороги. Откинувшись на жесткую спинку сиденья я усвоил забавный парадокс. Физически Москва еще держала нас за пятки, но по факту мы давно ее покинули. Абсолютно в стиле Екатерины Павловны.

Пристроившись у окна, я гладил набалдашник-саламандру своей трости — позабытое чувство. Напротив Екатерина с камеристкой. Девушка вела себя безупречно для прислуги, была беззвучной тенью. На ее лице читалось исключительно горячее желание слиться с обивкой экипажа. За одно это я был бы готов выписать ей вольную.

Екатерина была похожа на статую. Вуаль скрывала лицо, руки спокойно покоились на коленях. Абсолютная скупость движений. Случайный наблюдатель решил бы, что перед ним эталонная августейшая особа, лишенная страстей, истерик и склонности к отчаянным поступкам. Однако я все возвращался в полумрак комнаты, сорванную сетку и ее пальцы на моем сюртуке.

Отвернувшись к окну, я принялся загружать голову работой. А то какие-то глупости лезут. Тверь. Завод. Кулибин. Выискивал любые темы, лишь бы отвлечься от сидящей напротив женщины. Впрочем, размышления о собственном положении тоже не добавляли оптимизма. Вспомнил дорожные сборы. Истинный отечественный колорит: сначала тебя едва не отправляют на плаху, затем горячо целуют, а под занавес молча запихивают в экипаж и увозят в соседнюю губернию. Только успевай челюсть подвязывать.

Екатерина нарушила тишину первой.

— Если допустить худший исход, — произнесла она, — сколько времени продержится завод до полного краха?

Мой взгляд сам собой метнулся к ней. Казалось бы, логично ожидать расспросов о состоянии старика, тяготах пути или собственных ранах. Однако она ударила в самый корень, проявив интерес именно к судьбе дела. В эту секунду я вдруг понял, что авария и судилище выковали из своенравной княжны человека с новых характером.

— В случае смерти Ивана Петровича, тьфу-тьфу, и отсутствия на месте жесткой руки, способной вбить в людей дисциплину, процесс разрушения уже запущен, — отозвался я. — Завод принципиально отличается от золотого слитка в сейфе. Это скорее сложная оправа под крупный бриллиант. Внешне выглядит массивно, металла не пожалели. Однако держится вся конструкция на нескольких крошечных лапках-крапанах. Стоит одной дать слабину — камень начнет шататься. Кулибин сейчас играет роль главной, несущей опоры.

Княжна вздернула подбородок:

— Неужели всё настолько зыбко?

— Любое масштабное начинание поначалу держится на честном слове. Обычный мастеровой плевать хотел на высокий прогресс. У него простая логика: появилась самобеглая повозка — искалечила августейшую особу. Руководил проектом гениальный старик — теперь лежит при смерти. Было надежное предприятие — превратилось в проклятое место. Народ начнет коситься по сторонам.

— Как поведет себя начальство?

— Гораздо хуже. Управленцы в подобных ситуациях озабочены исключительно спасением собственных шей.

Камеристка вжала голову в плечи. Екатерина же впилась в меня пристальным взглядом.

— Вы описываете ситуацию так, словно речь идет о гнойной ране.

— Абсолютно верное сравнение. Заброшенная мастерская гниет по тем же законам. При живом мастере всё непрерывно подтягивается, смазывается, правится. Лиши все это твердой руки — и конструкция поползет по швам. Сначала еле заметно, затем необратимо.

— Выходит, мое решение ехать абсолютно оправдано.

Утверждение, лишенное вопросительных интонаций.

— Для выживания завода — безусловно. С медицинской точки зрения — глупость.

— Медицинские предписания мне хорошо известны, — фыркнула она.

Подразумевался явно не один только доктор Беверлей.

Сменив тон на более мягкий, Екатерина продолжила:

— Моя главная ошибка крылась в переоценке. Казалось, задачу легко взять нахрапом, повелением. Захотела — поехала. Приказала — машина обязана подчиниться.

Я выжидательно молчал. Она договорила сама:

— Механизм оказался совершенно равнодушен к приказам.

— Он вполне охотно подчиняется, — заметил я. — Исключительно жестким правилам. Высокие титулы здесь не имеют роли.

Княжна тихо выдохнула.

— Именно этого понимания мне и недоставало.

Я поймал себя на мысли, что она мне глубоко симпатична. Само понятие «правило» всегда грело мне душу. За ним стоял порядок, без которого любое изобретение превращается в машину для убийства.

— Я набросал государю краткий свод инструкций, — сообщил я. — На случай, если у императора хватит мудрости сохранить проект, загнав его в строгие рамки.

— Излагайте.

Снова рубленая, деловая подача. Человек настроился черпать практическую пользу, отбросив светский политес.

Я вкратце рассказал основные тезисы. Екатерина задумалась.

Дальше мы катили в молчании. Она переваривала услышанное, а я анализировал контекст нашей беседы.

Наконец Екатерина прервала тишину:

— По крайней мере, моя оплошность послужит основанием для будущего порядка. Если уж катастрофа случилась, нужно заставить ее работать на пользу.

Тут она изящно перефразировала мою мысль. Я хотел было добавить циничный комментарий, но вовремя прикусил язык.

Княжна добавила:

— Ради торжества правил. Иначе пролитая кровь окажется бессмысленной.

Камеристка вряд ли уловила эти слова за скрипом рессор, но до моих ушей они долетели. Авария прошлась по Екатерине, выжгла изрядную долю той аристократической спеси, что заставляла считать законы физики придатком собственной воли. Да, характер за одни сутки не перекуешь, но серьезная трещина в монолите уже образовалась. А сквозь подобные разломы в человека зачастую проникает здравый смысл.

— Постарайтесь уснуть, — посоветовала она мне спустя долгое время. — Сомневаюсь, что Тверь предоставит нам подобную роскошь.

— А вы?

— Мне вполне достаточно созерцания дороги.

На этом дискуссия исчерпала себя.

К вечеру первого дня изматывающий тракт вытряс из нас всё, что держалось на чем-либо, кроме упрямства. Экипаж прекратил безнадежную борьбу с ухабами и теперь обреченно переваливался по ним. За окнами тянулись раскисшие поля, чахлые перелески и унылые деревни с почерневшими крышами — вся эта весенняя Россия томилась в нерешительности, не понимая, пора ли уже просыпаться или можно еще подремать.