Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор - Страница 53

Установив личник на гипс, я принялся проверять посадку. Капля у брови, височная ветвь, лента на щеке, нижний крючок… Снова чуть довернул верхний узел, сместив жилу на волос. Затем нижний.

Вещь легла так, словно проросла сквозь гипс. Верхняя капля стала истоком новой власти. От нее шел весь ритм личника: к виску, затем вперед, к щеке, где две ленты брали рубцовую ткань в оборот. Живая кожа дышала в просветах между металлом. Лицо не пряталось — оно собиралось заново, обретая иную целостность.

Долгое созерцание привело меня к неприятному выводу: одного личника было мало. Ремесленник внутри меня уже успокоился, но человек, знавший нрав двора и коварство случайных поломок, требовал продолжения. Ограничиться одним изделием было верхом легкомыслия. Повреждение в дороге, капризная посадка рубца через неделю, случайная неисправность тяги прямо перед выходом — любая мелочь могла превратить триумф в катастрофу. Я мог бы наделать несколько таких личников-механизмов. А после начать создавать ювелирную часть. Сейчас я сделаю нечто похожее на ветвистое металическое растение. Но ведь можно сделать и другие.

Сев к столу, я набросал на чистом листе контуры второй вещи. Создавать точную копию не имело смысла. Вторая деталь должна была стать сестрой первой, её придворным воплощением. Тот же принцип регулируемой посадки, та же властная капля, но иной рисунок — строже вверху, легче по щеке. Вместо дробного серебра — торжественная, ясная сила.

Мысли невольно вернулись к Твери. Это место стало для Екатерины точкой перелома, и я решил отразить это в металле. Линия должна была лишь намекать на тверское прошлое, избегая пошлой навязчивости памятных знаков. У нижнего края я обозначил собранный перелом линии, отдаленно напоминающий тверскую корону, а на щеке вместо одной золотой искры наметил три, выстроенные в почти крестовом ритме. Никакой церковщины — просто отзвук тверских регалий. А еще можно сделать брызги холодной Волги и нити-крепления к «короне». Да уж, смело.

— Вот так, — прошептал я себе под нос. — Один — для рождения, другой — для явления.

В этот миг наверху хлопнула дверь, и по ступеням загрохотали шаги. Всякое вторжение в такой час кажется преступлением, но голос Прошки заставил меня насторожиться:

— Григорий Пантелеич! Почта! Из Твери!

Прикрыв личник холстиной, я принял письмо. Запыхавшийся Прошка стоял на пороге.

В мастерской внезапно стало зябко. Сломав печать, я узнал манеру письма Беверлея: тревога в его строках читалась именно потому, что он совершенно не умел заламывать руки на бумаге.

«Ее высочество Екатерина Павловна приглашена в Петергоф к именинам вдовствующей императрицы. Двадцать второе июля».

Я перечитал строку. В России подобные приглашения в перчатках всегда означали приказ. Беверлей писал прямо: двор жаждет видеть великую княгиню после несчастья. Мария Федоровна прикрывается материнским долгом, но на деле Петергоф готовит смотр. Свет желает измерить масштаб беды и оценить ее. Жестковато мать со своей дочерью, как мне кажется.

Согласно письму, княгиня пребывала в глубоком унынии и твердо намерена была ехать под самой плотной вуалью.

А вот это странно. Екатерина не писала мне гневных писем о том, что мне надо торопиться. Она просто дала мне волю. Доверяла? Не знаю.

Двадцать второе июля. Дорога, примерки, тонкая подстройка механизмов, футляры… Время поджимало. Мне требовались оба личника: один на лице, другой в запасе, и оба должны быть доведены до совершенства.

Я вновь подошел к бюсту и убрал холстину, проигнорировав восхищенный воозглас ученика. Белый гипс, серебряный блеск готовой вещи и чернильные строки из Твери сложились в единую композицию.

Проведя пальцем по золотой искре на натяжителе, я отчетливо представил то, что ждало нас впереди. Петергоф, летний свет, лорнеты, впивающиеся в лицо, злой мужской интерес и женская жалость, в которой всегда поровну сочувствия и злорадства.

Екатерина окажется в центре этого круга либо побежденной под слоями вуали, либо новой силой.

Выдохнув, я притянул к себе личник. Начнем.

Глава 22

— Лампу ближе, — я указал Прошке на край верстака. — И внимательнее будь. Работа тонкая.

Мальчишка молча пододвинул свет. Из темноты вынырнул белый гипс, рядом — зажатое пинцетом письмо Беверлея. Времени оставалось в обрез, а задача стояла такая, что любой ювелир этого времени перекрестился бы и сбежал. Но не я.

Я приладил первый каркас к гипсу. В голове уже крутилась раскладка: как пустить ветвь, где прихватить металл, чтобы он не выглядел чужеродным наростом.

Для первого варианта я выбрал золото, приглушенное, теплое. Я уже взял тонкую полоску, примерил ее вдоль скулы, когда рука сама замерла у подбородка. Что-то было не так.

Я несколько раз повернул голову бюста влево, потом вправо. Личник прилегал идеально. Слишком идеально для живого человека. Ошибка вылезла сама собой: гипс не имеет мимики, а Екатерина Павловна не будет сидеть истуканом.

— Прошка, иди сюда. Видишь эту складку под ухом?

Он ткнулся носом в верстак.

— Вижу.

— Теперь представь: она резко поворачивает голову. Тут кожу натянет, тут челюсть чуть уйдет вниз. Крепление на ухе возьмет одно движение, а дужка у брови — другое. Ну? Что будет?

Малый помедлил, соображая.

— Сорвет ее? — наконец выдал он.

— Обязательно сорвет. Прямо посреди бала, на глазах у всего двора. И вместо украшения получится кровавый порез.

Прошка шумно втянул воздух. Я и сам почувствовал, как по спине пробежал табун ледяных сороконожек. Чуть не облажался на элементарной эргономике. Нельзя сажать живую вещь на жесткий скелет. Она должна дышать, уступать каждому жесту и возвращаться на место. Иначе никак.

— Давай коробку часовщика, — скомандовал я.

Шкатулка с мелкими винтами и пружинками оказалась передо мной. Я высыпал содержимое на стол. Здесь иной раз и микрона достаточно, чтобы вещь легла как влитая. Первый собранный узел пошел рывком. Второй — слишком грубо. На третьем я наконец поймал нужный ход. Короткая втулка, спрятанная внутри декоративного элемента, и тонкая пружина. Один такой компенсатор я поставил за ухом, второй — у скулы. Нагрузка на бровь сразу исчезла.

Я выхватил деталь и покрутил перед самым носом.

— Туговат, — буркнул я. — Виток укоротить надо. И кожух нужен, а то пудра попадет — заклинит механику.

Я укоротил пружину, и сочленение заработало плавно, почти незаметно.

Собрал заново каркас, я резко крутанул голову Екатерины. Металл у щеки чуть подался, пружина отыграла натяжение, и личник тут же вернулся на место.

— Теперь порядок, — я вытер пот со лба. — Можно и красоту наводить.

На следующий день я взялся за отделку. Первый личник я решил сделать «теплым». Тонкий золотой лист, штихель, резцы. Я вырезал молодую лозу. Лист за листом, жилка за жилкой. Золото ложилось поверх серебряной основы, скрывая механику. Там, где прятались втулки, я сделал листья крупнее. На сочленения посадил крошечные серебряные капли.

— Роса, — пояснил я Прошке. — Не люблю я эти дамские «слезы». Пусть будет утренняя роса.

Затем пошла матовка. Это самый опасный момент. Передавишь — выйдет мертвечина. Недоберешь — получится дешевый блеск. Я оставил листья матовыми, а только самые края тронул полировкой. Теперь они ловили свет свечей в движении, создавая иллюзию жизни.

Когда личник сел на гипс, лицо сразу преобразилось. Шрам никуда не делся, но теперь он не пугал. Взгляд шел вдоль золотой нити, цеплялся за серебряную каплю, уходил к брови.

— Как живой, — выдохнул Прошка.

— Для близкого разговора пойдет. Когда ей нужно быть не грозной княжной, а женщиной.

Но мне нужен был и второй вариант. На его создание ушло еще дней десять. Здесь я выбрал другой язык: платина, белое золото, холод. Тверь просилась в металл — Волга, лед, жесткая власть. Я повел рисунок ледяными гребнями.