Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор - Страница 8

— Вы довольны? — выдавил он, глядя сквозь меня.

— Вполне. — Лицо удалось сохранить каменным. — Я принимаю заказ Ее Величества.

— Сроки? — В глазах посла плескалась ненависть. — Когда?

— Как и договаривались. Осенью. Вдохновение не купишь, генерал. Даже за такую сумму. Сделаю, когда буду готов.

Зубовный скрежет повторился. Заплатив безумные деньги, он так и не получил гарантии скорости. Проигрыш по всем статьям.

— Хорошо, — бросил он. — Известите, как будет готово. Я лично приеду забрать.

Он встал, оправил одежду. Попрощался и зашагал к выходу.

Мой взгляд скользнул на Бориса. Юноша стоял посреди комнаты и беззвучно смеялся.

Он — безумец.

Через минуту смех Бориса оборвался. Озорные бесенята в глазах еще плясали, но на дне зрачков уже проступила пугающая стынь, поразившая меня при первой встрече.

В голове щелкнули костяшки невидимых счетов. При нынешнем грабительском курсе — годовой доход крепкого имения. Цена деревни с сотней крепостных душ. И все это — за десять минут воздуха. За сотрясение атмосферы. За туманное обещание сделать заказ для бывшей жены императора.

— Вы осознаете что сейчас произошло, князь? — Голос прозвучал тише обычного. — Вы заставили Францию отписать мне состояние за ничто. Это грабеж средь бела дня, оформленный по всем правилам этикета.

Борис пожал плечами, небрежно махнув рукой.

— Мне просто не нравится его физиономия, мастер. — Тон был будничным, словно обсуждался выбор соуса к дичи. — Слишком самодовольная. Слишком… французская. Он явился в мой дом хозяином — требовать и поучать. Захотелось сбить спесь. Напомнить, что в России хозяева мы. А если при этом выйдет обогатить полезного человека за счет неприятеля — грех упускать случай.

Подойдя к камину, он ворошил угли кочергой, высекая снопы искр.

— Казна Юсуповых не обеднела ни на грош. Ваша — пополнилась.

Я покачал головой. Дерзость граничила с безумием, но безумием системным, имеющим железный каркас. Логика хищника, играющего с добычей в кошки-мышки, зная о своем превосходстве.

— А если бы он встал в позу? — Я все еще искал рациональное зерно в этом хаосе. — Если бы у него не было нужной суммы? Или честь перевесила бы кошелек? Вам пришлось бы выложить семьдесят тысяч из своего кармана. За мое безделье. Вы всерьез были готовы спалить такую сумму ради шутки?

Борис обернулся. Улыбка исчезла.

— Я бы заплатил. Не пожалев ни копейки.

— Почему?

— Потому что работа здесь, в Архангельском, стоит дороже, Григорий Пантелеич. Вы даете мне не золото и не камни. Это все, — он обвел взглядом комнату, — не имеет цены.

В его словах не было лжи. Мальчик, запертый в золотой клетке, задыхался, а я прорубил ему окно. Я стал наставником, которого у него не было. И он готов был платить за это — даже ценой международного скандала.

— Спасибо, князь. — Ком подступил к горлу. — Ценю.

— Пустое. — Он отмахнулся, возвращая ироничный тон, чтобы скрыть смущение. — Зато какова была физиономия Коленкура! Буду помнить до седин. Этот пунцовый румянец, этот тик под глазом… Жаль, живописца не позвали. Полотно «Посол Франции в момент финансового краха» украсило бы галерею.

Усмехнувшись, я покачал головой. С такими союзниками можно воевать хоть с чертом.

Я подошел к окну. Все же этот юноша не устает меня удивлять.

Внизу чернела туша кареты с золочеными гербами. Коленкур сбегал по ступеням, кутаясь в плащ. Его движения были быстрыми, резкими, он ссутулил спину под грузом унижения. Видимо проигранная «битва» жгла плечи.

Лакей распахнул дверцу, посол уже занес ногу на подножку, но вдруг замер.

На крыльце, словно часовой, застыл тот самый сухопарый старик.

Коленкур обернулся.

Короткая фраза, брошенная через плечо, не долетела до окна, но ответный жест заставил напрячься. Старик не поклонился и не согнул спину, как положено челяди перед вельможей.

Он коротко, рублено махнул головой. Так не кивают лакеи. Так подтверждают получение приказа сообщники или солдаты в строю.

Секунда — и посол нырнул в темное нутро экипажа. Дверца хлопнула, колеса зашуршали по гравию.

Дворецкий остался на крыльце. Глядя вслед карете, он завел руки за спину, сцепив их в замок. Спина выпрямилась, плечи развернулись.

Я нахмурился, всматриваясь в старика.

Сердце застучало с удвоенной силой. Да не может быть. Я повернулся к князю.

Борис у стола лениво переставлял оловянных солдатиков, все еще улыбаясь триумфу над дипломатией.

— Князь. — Голос прозвучал чужим. — Как давно этот человек при вас?

— Кто? — Борис поднял голову, не понимая вопроса. — О ком речь?

— Дворецкий. Тот, на входе.

Глава 4

Борис издал короткий смешок.

— Жак? Старый пес?

— Борис Николаевич, — я осторожно подбирал слова, опираясь на трость. Обвинение слуги в предательстве в этих стенах сродни святотатству и может быть воспринято как личное оскорбление. — Ваш мажордом… этот Жак.

Борис подошел к столу с картой и поднял металлическую фигуру, обозначающую кавалерию. Бровь Бориса вопросительно изогнулась.

— Что с ним? Забыл подать трость? Посмотрел косо? Старик страдает подагрой, оттого и характер у него желчный.

— Нет, — палец постучал по саламандре на набалдашнике. — Дело не в этикете. Наблюдая за Коленкуром на крыльце, я заметил кое-что…

Я всмотрелся в лицо юного князя. Фигурка звякнула, опустившись на столешницу, а сам Борис внимательно на меня смотрел. Его взгляд стал цепким и ожидающим.

— Генерал вел себя… необычно. Так не смотрят на лакея, ожидающего подачки. Так приветствуют старого знакомого. И Жак ответил тем же. Вместо лакейского поклона — сдержанный кивок равного равному.

Подойдя к столу вплотную, я понизил голос до шелеста:

— Какова его лояльность, князь? В наше время старая дружба — товар дорогой. Жак, как я понял, фрацуз, судя по имени. А француз с французом всегда договорятся, особенно если аргументы подкреплены звонкой монетой.

Губы Бориса искривила странная усмешка. Не было ни удивления, ни возмущения, ни пены у рта в защиту «верного слуги».

— Жак? — переспросил он тоном человека, обсуждающего надоевшую осеннюю слякоть. — О да, мастер. Жак предан. Безусловно. Весь вопрос — кому именно.

Внутри меня что-то щелкнуло. Ответ не вписывался в мои расчеты.

— Вы… в курсе?

— Знаю ли я, что мой дворецкий строчит подробные доносы о каждом моем вздохе? О гостях, письмах, неосторожных словах за обедом? — Борис хмыкнул. — Разумеется. Я не слепой. И уж точно не идиот, каким меня удобно считать свету.

Заложив руки за спину, он принялся мерять шагами кабинет, напоминая молодого хищника в клетке.

— Позвольте представить вам Жака де Вильнева. Таково подлинное имя нашего скромного дворецкого. Шевалье, бежавший от гильотины в девяносто третьем. Потеряв поместья в Провансе, семью и родину, он, подобно многим, нашел приют в России.

Остановившись у карты Европы, князь уставился на контуры Франции.

— Жак оказался человеком действия, при дворе Павла Петровича, моего крестного, он быстро нашел применение своим талантам. Близость к Мальтийскому ордену, деликатные поручения… Именно так он и оказался при мне. Наставник, хранитель традиций и… надзиратель.

— Выходит, он слуга Ордена? — предположил я.

— Слишком романтично для нашего времени, — Борис лениво качнул головой. — Орден — это пыльный антиквариат. Жак же — прагматичен. После цареубийства он быстро нашел нового покровителя. Точнее, покровительницу.

Взгляд князя уставился в стену.

— Теперь он собственность Марии Федоровны. Живое наблюдение в моем доме. Цербер, приставленный, дабы юный князь не натворил бед. И плата за такую верность высока. Золото здесь вторично, главное — обещания. Надежда, что при реставрации Бурбонов Россия замолвит словечко, помогая вернуть конфискованные земли.