Роковая одержимость (ЛП) - Маседо Джессика - Страница 30

Я проснулась от первого робкого солнечного луча, просачивающегося сквозь жалюзи. Квартира выглядела так же: далёкий звук машин, горький запах растворимого кофе на кухне, ветер слегка покачивал занавеску. Однако было что-то не так, что вибрировало на полу, в воздухе и на стенах.

Я почувствовала это, прежде чем увидела.

Когда я открыла дверь, чтобы взять газету, сердце уже билось по-другому, тяжело, предупреждено.

Потом я увидела… На ковре прямо перед порогом покоилось маленькое птичье тело.

Мёртвое...

Крылья расправлены под неправильными углами, как будто они были сломаны. Шея скручена в одну сторону, глаза открыты в пустоте, которая, казалось, нацелена прямо на меня. Засохшая кровь окрашивала белые перья, превращая их в гротескные пучки и прикрепляясь к окоченевшим лапкам, тонкой нитевидной линией, разорванным куском бумаги, грязным и дрожащим под ветерком.

Я медленно присела на корточки, чувствуя, как мои ноги шатаются, а руки потеют.

Бумага была маленькая, оторванная от какого-то листа. Почерк, кривой и неровный, выглядел так, как будто он был нацарапан яростью:

«Ты просто ещё одна из. Он всегда заканчивает тем, что ломает их всех, а затем бросает.»

Пол, казалось, провисал под моими ногами. Мой живот сильно скрутило, и на секунду я подумала, что меня стошнит прямо на ковёр, над сломанным мёртвым телом этого маленького существа, которое каким-то образом было метафорой того, какой может быть моя судьба.

Я закрыла дверь с глухим стуком, запирая замки, как будто сам жест мог помешать страху, который уже просачивался в щели моего разума.

Я вернулась внутрь, шатаясь, держа записку между пальцами, как будто она была сделана из битого стекла.

Я села на пол кухни, прижав спину к холодильнику, и глядя в ничто, когда бумага дрожала в моих руках, и мир вокруг, казалось, исчезал.

Я не плакала. Я не кричала. Я не спешила звонить Леону. Потому что в глубине души, в глубине души часть меня понимала: он уже всё это знал, и каким-то извращённым и жестоким образом всё это было частью моей цены за него.

На моём теле всё ещё были следы его владения, однако на моём пороге было предзнаменование того, что может случиться, если я осмелюсь принадлежать кому-то ещё... или себе. Между двумя ужасами, быть сломленной им или быть уничтоженной кем-то другим, я всё ещё не знала, каким будет мой окончательный выбор.

Звук поворота ключа в замке был почти агрессией против густой тишины, которая висела в квартире. Моё тело отреагировало прежде, чем мой разум смог рассуждать: спина напряглась, сердце забилось, а руки крепко сжали ткань платья. Я сидела на полу кухни, всё ещё цепляясь за помятую записку, когда вошёл Леон.

Он пересёк дверь с таким же сдержанным спокойствием, как и всегда, как будто ничто в мире не могло его коснуться. Чёрная куртка, волосы слегка растрёпаны, борода затеняет твёрдую челюсть. Он нёс бурю с собой, хотя и не сказал ни слова.

Его глаза нашли меня на полу. Он слегка нахмурился, только на мгновение, прежде чем отменить выражение в едва заметной улыбке, той холодной, превосходной улыбке, которая говорила, что он уже знал… что он всегда знал.

Я медленно встала, чувствуя, как тело тяжёлое, как свинец, и кровь бьёт по вискам. Каждый шаг, который я делала к нему, был борьбой с побуждением кричать, обвинять, плакать... но я не хотела казаться слабой или быть жертвой, которую он, возможно, ожидал увидеть.

— Леон, — позвала я, хриплым голосом проглоченным тишиной. — Мне нужно кое-что спросить.

Он терпеливо склонил голову, как волк, заинтересованный звуком ломающейся ветки в лесу.

— Ты... — я сглотнула, устремив глаза на него, в поисках чего-то, что я даже не могла назвать. — Ты был мальчиком из пожара, не так ли? Единственный выживший… — мой голос не удался, но я вытолкнула слова, как та, кто вырывает шип из собственной плоти, — были другие до меня, не так ли? Другие женщины?

Тишина между нами расширилась, задыхаясь.

Леон оставался неподвижным в течение секунды, которая, казалось, длилась всю мою жизнь. Его глаза потемнели, а челюсть заблокировалась. Он сделал шаг назад, как тот, кто чувствует запах ловушки и отказывается быть загнанным в неё.

— Ты задаёшь слишком много вопросов, — сказал он тихим голосом, твёрдым, как треснувший лёд. — Я уже предупреждал тебя, Анджела. Ты будешь знать только то, что я хочу, чтобы ты знала.

Живот перевернулся, и тошнота поднялась по горлу. Я хотела кричать. Хотела требовать. Я хотела вырвать из него настоящую искру, которая согреет меня среди всей этой тьмы. Но всё, что я смогла сделать, это просто стоять, наблюдая, как он тянется к куртке, с напряженными плечами, сжатыми кулаками и готовым к побегу.

— Если ты этого хочешь, — зарычал он, уже поворачивая ручку, — тогда я уйду.

— Нет — прошептала я, не задумываясь, чувствуя, как отчаяние просачивается в каждую пору, каждую вену и каждый удар моего сердца.

Прежде чем он смог пересечь дверь, я двинулась.

Я подбежала к нему, обхватив его сзади руками, сжимая с силой, которую может дать только страх. Я уткнулась лицом в его спину, чувствуя запах кожи и дождя, который всё ещё прилипал к тканям. Мои пальцы вонзились в его рубашку, как будто он был последним якорем посреди бушующего моря.

— Не уходи, — умоляла я против его спины. — Пожалуйста, Леон... Я просто хочу понять.

— Понимать опасно, — ответил он, голос всё ещё напряженный, всё ещё жёсткий, но со странной вибрацией, как будто что-то внутри него тоже дрожит. — Слишком много понимания ломает людей.

Я стояла обнимая его, чувствуя тяжёлое дыхание, которое он пытался контролировать, тихую битву, которая велась под его кожей. Я не знаю, сколько времени прошло. Я просто знаю, что медленно, очень медленно он расслабился под моими руками.

Отпустил ручку и впервые за долгое время не оттолкнул меня.

Я стояла приклеенная к его спине, с лицом, зажатым между его лопатками, чувствуя грубую текстуру куртки и тепло, медленно просачивающееся через толстую ткань. Мои пальцы сжались ещё больше, как будто, сжимая достаточно сильно, я могла помешать ему сбежать. Как будто этим немым жестом я могла привязать его к себе таким образом, чтобы ни гнев, ни страх, ни его призраки не смогли прорваться.

Леон оставался неподвижным.

Какое-то время, которое могло длиться веками, он просто стоял неподвижно, тяжело дыша, и его тело было жёстким от сдерживаемого напряжения. Я почувствовала, когда он закрыл глаза и приложил усилия, чтобы не реагировать... чтобы не сдаваться, как будто бороться с моими объятиями было легче, чем принимать то, что он имел в виду.

Затем, едва заметным жестом, он уступил.

Выдохнул, как тот, кто открывает ржавый шлюз. Его плечо расслабилось под моим лбом. Его рука глухим щелчком отпустила ручку, и медленно Леон повернулся.

Движение было медленным, как будто сам акт взгляда на меня требовал больше силы, чем он был готов дать. Когда наши глаза встретились, в них не было резкости. Никаких обещаний. Ни лжи. Была только усталость и что-то более глубокое, сломанное и опасное, что я не могла назвать.

Я ничего не сказала. Я не осмелилась. Я просто обняла его шею, прижавшись к его груди, как будто это было единственное безопасное место в мире, которое рухнуло у моих ног.

Он также обнял меня своими руками: твёрдыми, тёплыми, тяжёлыми, и на этот раз это было не для того, чтобы обездвижить меня или одолеть меня, а для того, чтобы удержать меня.

Мы стояли молча, два тела натянуты одной и той же невидимой верёвкой, разделяя тяжёлое диссонирующее дыхание, как раненые солдаты, разделяющие одно и то же убежище.

Не отпуская руки, Леон повёл меня в спальню. Шаги были медленными, невнятными, как будто мы пересекли запретный переход. Кровать была расстелена. Простыни всё ещё были отмечены запахом прошлой ночи, даже тогда он не раздел меня. Он не перевернул меня на живот, не зажимал запястья и не приказывал. Он просто лёг, освободил место рядом с ним и протянул мне руку, как тот, кто предлагает не владение, а общее одиночество.