Роковая одержимость (ЛП) - Маседо Джессика - Страница 35

Я закрыла глаза, борясь со слезами, которые жгли мне веки. Это было несправедливо. Это было невыносимо. Быть так близко к нему, чувствовать каждый его тяжёлый вздох в темноте и в то же время быть отстранённой, застывшей, словно невидимое наказание, у которого нет слов, только отсутствие.

Я повернулась на бок, спиной к нему, и притянула колени к груди. Холод пробирался прямо под одеяло, и я с мучительной ясностью осознала, что он тоже не спит. Тишина между нами была не такой, как между спящими. Это он так отказывался от меня.

Тянулись часы. Снаружи свистел ветер, ударяясь в оконные стекла, а потрескивание дерева в доме походило на сдерживаемые вздохи, сдавленные вопли.

Я не могла уснуть. Не потому, что я боялась леса, а потому, что настоящая опасность была рядом со мной, и пока меня не трогала.

Разум блуждал по самым худшим местам, заполняя пустые пространства воспоминаниями, сомнениями, остатками того, что не было сказано.

Неужели он теперь презирает меня?

Это его способ сказать мне, что я разрушила что-то между нами, что уже не починить?

Простыня между нами казалась физическим барьером, траншеей, вырытой в тишине.

Я могла бы протянуть руку и коснуться его. Достаточно было бы одного движения, шёпота с просьбой, полной капитуляции. Но что-то внутри меня тоже ожесточилось из-за его отсутствия.

Затем я закрылась, как цветок, погубленный зимой, отгородилась, защищая то, что от меня осталось, под слоями страха и гордости.

Я не отвечала на уведомления, которые слабо вибрировали на моём забытом мобильном телефоне, лежавшем на комоде. Сообщения от моей матери, от моей прежней жизни, которая казалась всё более далёкой.

Я не прикасалась к Леону. Я даже не чувствовала запах его кожи. Я просто погрузилась в тишину, как погружаются в собственное отчаяние, зная, что с каждым часом пропасть между нами становится всё глубже, холоднее и непреодолимее...

Леон оставался неподвижным и бесстрастным, как будто между нами уже ничего нельзя было спасти. Как будто это было каким-то извращённым наказанием, которое, как он знал, я никогда не выдержу: не страх, не боль, а пустота.

Безмолвное отсутствие его присутствия.

В этой ледяной постели, окружённый лесом и невыносимым грузом всего того, что никогда не будет сказано, я поняла, что иногда самая страшная тюрьма — это та, которую мы строим собственными руками и отдаём ключ тому, кто вообще не должен его получить.

ГЛАВА 34

С каждым рассветом тьма в лесу становилась всё гуще, как будто само время отказывалось идти вперёд. Дни сливались с ночами, и дом, окутанный деревьями и тишиной, начал задыхаться изнутри. Стены скрипели, как древние кости, а ветер, который раньше был просто звуком, теперь нашёптывал мне тайны, которые я не хотела слышать.

Леон продолжал спать рядом со мной, ночь за ночью, словно неподвижное тело, высеченное из камня. Он дышал так же спокойно, как и всегда, но это было жестокое, расчётливое молчание, которое срывало с меня слой за слоем, не произнося ни слова. Было что-то такое в том, как он отказывался прикасаться к моему телу. Это было не безразличие, это было решение, и оно мало-помалу уничтожало меня.

Я больше не могла выносить тяжесть простыни между нами. Он отвергал меня не словами, а отсутствием. Отказом в прикосновениях, взглядах, голосе...

Я чувствовала, что он не спит, как и я, и притворяется спящим так же искусно, как я притворяюсь, что не чувствую боли.

А что я? Я молча сдалась.

Этой ночью, когда на улице начался дождь и застучал по крыше, словно нервные пальцы, что-то внутри меня сломалось.

Я подняла глаза к тёмному потолку, прижав руки к груди. Моё сердце болело не из-за того, что он сделал, а из-за того, чего он не сделал. Каждая секунда, которую я проводила без него, без его тяжести, без его кожи, была подобна тому, как если бы меня оставили одну в переполненном зале.

Я повернулась, просунула колени под простыню и прижалась к нему.

Леон не двигался.

Я медленно протянула руку и коснулась его обнажённого плеча. Его кожа была тёплой, живой, такой близкой и в то же время недосягаемой. Я почувствовала, как он глубоко вдохнул и слегка вздрогнул под моими пальцами. Он не спал. Так было всегда.

— Леон... — прошептала я хриплым и сухим, как пересохшая земля, голосом. — Пожалуйста.

Он не ответил.

Я придвинулась ближе и прижалась лбом к его спине. Я закрыла глаза, пытаясь уловить в его запахе то, что осталось от чувства безопасности, которое я когда-то с лёгкостью находила, но которое в этот момент было мольбой о помощи.

— Я больше не могу этого выносить, — призналась я, и мой подбородок задрожал. — Игнорируй меня, наказывай меня, держи взаперти... но, пожалуйста, не отказывай мне в этом...

Мои пальцы скользнули по его рёбрам, отчаянно желая почувствовать отторжение или принятие, но он по-прежнему не двигался. Его молчание было стеной, и я ударилась об неё всем телом.

— Я умоляю тебя. — Мой голос сорвался, это был жалкий звук женщины, которая уже не знала, принадлежит ли она самой себе или мужчине, который спал неподвижно, как камень, как лёд.

— Прикоснись ко мне, — сказала я. — Хотя бы в последний раз. Хотя бы для того, чтобы напомнить мне, что я всё ещё существую.

Слова прозвучали как осколки, но они были правдой. Затем, наконец, он глубоко вздохнул и повернулся.

Взгляд, которым он одарил меня в полумраке, не был гневным. Это был взгляд человека, изголодавшегося по ласке, слишком долго сдерживавшегося, человека, стоящего на краю эмоциональной пропасти, которую он сам вырыл.

Он поднёс руки к моему лицу и коснулся моей кожи с нежностью, которая обезоружила меня больше, чем любая жестокость, которую мы когда-либо проявляли друг к другу.

Он провёл большим пальцем по моей щеке, стирая слёзы, которые я даже не заметила.

— Ты хочешь, чтобы я продолжал, — сказал он низким голосом, в котором слышалась грусть. — Но ты не знаешь, о чём просишь.

— Я знаю, — ответила я. — Я хочу, быть с тобой.

— Нет, — пробормотал он скорее для себя. — Ты хочешь, чтобы я тебя спас.

Затем его губы коснулись моих. Не так, как раньше. Не с жадностью. Но со сдерживаемым гневом, с болью, со всем тем, что было недосказанного. В этом поцелуе я почувствовала начало конца всего, что было между нами. Или, возможно, начало того, что в итоге останется.

В поцелуе Леона чувствовалось нарушенное молчание, слишком долго сдерживаемый гнев, всё то, что он слишком долго запрещал себе чувствовать. Его губы сжимали мои крепко, но не грубо. Это был поцелуй, который заставил меня замолчать и в то же время поглотил меня, как будто он дал мне понять, что за каждую просьбу, произнесённую тихим голосом, нужно платить. Но я была готова заплатить за всё.

Когда его рука скользнула с моей щеки на затылок и крепко вцепилась в волосы, я почувствовала, как моё тело мгновенно напряглось, как будто каждая клеточка узнала этот язык. Леон не направлял меня словами. Он командовал прикосновениями, намерением, отсутствием сомнений.

Другая рука скользнула по моей спине к изгибу бёдер, под ткань тонкой материи, нащупывая мою кожу, как будто она уже была его, как будто так и было.

Он быстрым движением уложил меня на матрас, не отрывая взгляда от моих глаз, и опустился на колени между моих ног. На его лице было напряжённое, сосредоточенное выражение, в котором читалось что-то, чего я не могла понять: боль, тоска или ярость. Может быть, всё это одновременно.

— Ты попросила, — сказал он хриплым низким голосом, почти предупреждающе. — Значит, ты получишь.

— Я правда хочу, — ответила я, едва переводя дыхание. — Я хочу всего.

Он решительно задрал мою ночную рубашку, обнажив моё тело в полумраке комнаты. Его взгляд скользил по моим изгибам, словно запоминая уже знакомые детали, которые в этот момент были заново открыты с острой потребностью. Он наклонился и поцеловал меня в ложбинку между грудей, а затем коснулся губами моей шеи, слегка царапая зубами, оставляя на мне свои метки и доминируя каждым прикосновением.