Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 17

Я молчал, не зная, что сказать. Приходящие в голову слова утешения казались фальшивыми и пустыми. Что я мог ему сказать? Что все будет хорошо? Что Забава выберет его вопреки традициям и обязанностям? Что они будут жить долго и счастливо и умрут в глубокой старости, держась за руки?

— Не переживай, — тихо произнес я, стараясь говорить легко и непринужденно, но получалось плохо. — Будешь в любовниках ходить. Так даже интереснее — тайные встречи, запретная страсть, риск быть пойманным. Романтика, которой ты жаждешь!

— Нет! — твердо и решительно заявил Кудский. — Этому не бывать! Я не хочу быть грязным секретом, которого стыдятся! Не хочу прятаться по углам и воровать мгновения чужого счастья! Либо все, либо ничего! Либо она моя полностью, либо я отпускаю ее навсегда!

Он замолчал, глядя куда-то вдаль.

— Ты заберешь меня в Псков? — спросил Всеслав внезапно, поворачиваясь ко мне всем телом. В его глазах мелькнула надежда — робкая и неуверенная. — Когда Игры закончатся? Когда мы выберемся из этого ада?

Я посмотрел на него, на его мокрое лицо, на которое снова вернулась привычная маска беззаботного весельчака, но теперь я знал, что скрывается за этой маской. Чувствовал его боль, одиночество и отчаянное желание найти свое место в этом мире.

— Я твой должник, Всеслав! — сказал я, и это была чистая правда. — Дважды должник, хотя Клятву Крови не давал… Ты спас мне жизнь, и не раз. Прикрывал спину в бою, когда мог сбежать. Остался со мной, когда другие отвернулись. Конечно, я возьму тебя с собой. Если, конечно, сам доживу до конца Игр…

Последняя фраза прозвучала мрачно, почти обреченно. Я не был уверен, что выживу. Слишком много врагов, слишком много тех, кто хочет моей смерти. Убийство парламентеров сделало меня изгоем, такой же бешеной собакой, каким в глазах кадетов стал Тульский.

Мне везло на хороших парней — сначала Волховский, затем Свят и Юрий, а теперь Всеслав. Вот только, как правило, они долго не живут рядом со мной. Эту печальную мысль я оставил при себе, не желая еще больше омрачать и без того тяжелый разговор. Но она сверлила сознание и не давала покоя. Сколько еще моих друзей сгорит в погребальных кострах? Сколько похоронных ладей наполнят пеплом по моей вине?

У меня возникло совершенно иррациональное желание рассказать Всеславу все. Абсолютно все, как на духу, без утайки и недомолвок. Мне отчаянно хотелось довериться хотя бы кому-то, выговориться, излить душу, избавиться от груза накопившихся тайн. Мне казалось, что если я не сделаю этого прямо сейчас, то просто сойду с ума. Что все эти секреты, вся эта ложь, все эти маски раздавят меня или превратят в безумца.

— Я не князь Псковский, — негромко сказал я. — Моя настоящая фамилия — Изборский. Олег Изборский, старший сын мелкого удельного князя, владевшего жалким городишком на окраине Псковского княжества.

Я посмотрел в удивленные глаза Всеслава.

— Тебе Забава не говорила? — спросил я, хотя и без того знал ответ. — Если бы Кудский знал обо мне, то не смог бы смолчать.

— Нет, — ошарашенно ответил Всеслав и помотал головой, пытаясь переварить услышанное. — Ты о чем вообще?

И я поведал ему все. Как когда-то — Святу и Юрию. От самого начала и до конца. Ничего не скрывая, не приукрашивая и не смягчая острых углов. О том, что я не апостольник от рождения, что мои родители были простыми ариями, хоть и знатного рода. О погибшей в бою с Тварью матери, об убитой князем Псковским семье, о сделке, которую с ним заключил.

Я рассказал об обете мести, который дал себе над телами родных. О том, что за душой у меня нет ни гроша, хотя формально я и являюсь членом апостольного рода Псковских. О том, как убил на первом испытании княжича Волховского — моего спасителя.

Рассказал о Ладе, сестре убитого мной Волховского. О том, что уже не знаю — люблю ее, или придумал это чувства в побеге от страшной реальности. И о Святе с Юрием — лучших друзьях, которых я когда-либо имел. О Клятве Крови, которая связывала нас крепче, чем узы кровного родства.

Когда я закончил свой рассказ, мой голос охрип, а в горле встал ком. Слова высосали из меня все силы, оставив лишь горечь и опустошенность.

Всеслав долго молчал, глядя в клубящиеся над нашими головами белесые облака. Его лицо было задумчивым и сосредоточенным. Он переваривал услышанное, раскладывает все по полочкам и сопоставлял его с тем, что знал обо мне до этого момента.

— Откровенность за откровенность, — тихо произнес он и начал свой рассказ.

Он говорил медленно, с паузами, словно каждое слово давалось ему с трудом. Рассказал о маленьком мальчике, который любил рисовать, петь и вырезать деревянные фигурки зверей. О мальчике с тонкой, ранимой душой, который мечтал стать художником, музыкантом или актером, но не воином.

О любящей матери, которая поддерживала его стремления, восхищалась его талантами художника и скульптора. Которая тайком от мужа учила сына музыке и живописи, пела с ним песни и разыгрывала театральные миниатюры.

Отец считал все это «бабской блажью», недостойной ария и будущего воина и воспитывал его как солдата — жестко и безжалостно. Выбивал из него все «слабое», все «женское», все то, что делало мальчика живым человеком, а не боевой машиной. Наказывал за слезы, за чувствительность, за мягкость. Заставлял убивать животных голыми руками, чтобы «закалить характер». Бил за малейшее неповиновение, за малейшую слабость.

Он методично выжигал его душу, оставляя зияющую пустоту, черную дыру, в которой не должно было остаться места для нежности и любви. Превратил чувствительного мальчика в жестокого бойца, способного убить без колебаний, без жалости, без сожалений.

— Маленький мальчик вырос, — продолжал Всеслав, и его голос стал холодным, отстраненным, словно он рассказывал не о себе, а о постороннем человеке. — Попал на Игры Ариев. И выжил на них — выжил только благодаря тому жестокому воспитанию, которое дал ему отец. Все те навыки, которые он ненавидел, все та жестокость, которую в него вбивали с раннего детства, спасли ему жизнь. Ирония судьбы, не правда ли?

Он замолчал, и отвернулся — по его лицу текли слезы. Старые раны, которые так и не зажили, снова открылись, кровоточа воспоминаниями.

— Домой я возвращаться не хочу, — добавил Всеслав тихо, утирая лицо. — Не хочу возвращаться из одного ада в другой…

Всеслав медленно повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я все равно хочу уйти с Игр с тобой, — решительно заявил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Мне не нужны твои деньги, не нужны твои земли или титулы. Мне это все не нужно, понимаешь?

Он сделал паузу, подбирая слова, стараясь объяснить то, что чувствовал.

— Ты настоящий, — продолжил Всеслав. — Понимаешь? Ты не играешь роль, не носишь маску, как я. Ты такой, какой есть — со всеми своими достоинствами, со всеми ошибками, со всеми слабостями. Ты не прячешься за красивыми словами, не изображаешь того, кем не являешься. Ты настоящий. И ты можешь быть другом — настоящим другом, в отличие от многих…

Его слова поразили острее любого меча. Никто никогда не говорил мне ничего подобного, даже Лада.

— Я убил парламентеров, — напомнил ему я, стараясь говорить твердо, но мой голос предательски дрожал. — Я теперь бешеная собака, которую нужно обезглавить. Я стал кровным врагом для стольких Родов, что шансов дожить до старости у меня практически нет. Тебе лучше держаться от меня подальше… Найти друга, который не притягивает к себе беды, словно магнит…

Я говорил это искренне, пытаясь предупредить его, дать шанс передумать и отступить достойно. Дружба со мной была смертным приговором. Рано или поздно меня убьют, и всех, кто окажется рядом со мной — тоже.

Несколько мгновений мы просто сидели молча, слушая шелест ветра в кронах сосен и тихое журчание ручья. Я думал о том, как странно устроена жизнь. Месяц назад у меня было все — друзья, с которыми я был связан Клятвой Крови, любимая девушка, мечты о будущем. А сейчас? Все, что у меня осталось — это руки в крови по локоть, семь проклятых рун на запястье и парень, который искренне хочет стать моим другом.