Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 21

Переговоры мне были не нужны — это была лишь ширма, прикрытие для истинной цели. Моим замыслом было попасть внутрь Крепости любой ценой, проникнуть за эти древние стены, которые могли выдержать долгие месяцы осады. Мой план по ее взятию смахивал на авантюру чистой воды, на отчаянную безрассудную попытку, которую отверг бы любой здравомыслящий полководец. Но шансы его реализовать были ненулевыми.

Лобовой штурм древней твердыни был возможен только в случае полного исчерпания запаса Силы в Рунном Камне, питающем защитный Купол. Но когда это произойдет — через неделю, через месяц, через год? Никто не знал. И даже если дождаться — штурм был бы сопряжен с огромными, чудовищными жертвами. А его успех был под большим вопросом даже с учетом нашего численного преимущества.

Реальной альтернативой могла быть лишь длительная осада, растянувшаяся на недели или даже месяцы. Но в этом случае и наше воинство, и защитники Крепости оказались бы примерно в равном положении — припасы подходили к концу и у нас, и у них. Голод не выбирает сторону, он убивает всех одинаково беспощадно.

На предательство защитников Крепости мы тоже не надеялись. Тульский пользовался поддержкой большинства кадетов своей команды. Он был харизматичным лидером, умеющим вести за собой людей. Был жестоким, но справедливым командиром, которого боялись. Поэтому оставался только один путь — коварство. Коварство и обман, оружие отчаявшихся и безумцев. Оружие тех, кому нечего терять.

Сегодняшний день мог оказаться последним для меня и моих спутников. Но мы шли на риск сознательно, с открытыми глазами. Всеслав, стоящий справа от меня, знал, на что соглашается. Тихомир, замерший слева, тоже понимал, что может не пережить этот день. Арии не признаются в страхе перед смертью. Они просто принимают ее как данность и идут вперед.

Тульский тянул с ответом, и каждая минута ожидания давила на плечи невидимым грузом. Он наверняка подозревал какой-то подвох с нашей стороны — было бы странно, если бы не подозревал. Ярослав был умен, расчетлив, осторожен. Он не дожил бы до шестой руны, будь иначе.

На его месте я вряд ли открыл бы ворота перед врагом, пришедшим под белым флагом. Но Ярослав — не я. В этом была его слабость, его ахиллесова пята. Он не мог устоять перед соблазном лично увидеть мое унижение, не мог отказать себе в удовольствии торжествующе улыбнуться, глядя мне в глаза. Он хотел насладиться моментом победы — победы над человеком, который когда-то был равным ему, а теперь пришел к нему с белым флагом в руках. И он откроет ворота. В этом я был уверен так же, как в том, что солнце завтра взойдет на востоке. Гордыня Тульского перевешивала его осторожность.

— Я скоро в землю врасту, а этот удов белый флаг будет мне сниться в кошмарах до конца моих дней, — проворчал Кудский, переминаясь с ноги на ногу.

Он был раздражен, а в интонациях сквозило нетерпение, готовое вот-вот выплеснуться наружу. Всеслав никогда не умел ждать — это было не в его природе. Он был создан для действия, для стремительных атак и молниеносных решений, а не для мучительного стояния под стенами вражеской крепости с дурацким белым флагом в руках.

— Тебе так сильно не терпится умереть? — удивленно спросил Тихомир и криво усмехнулся. — Цени каждое мгновение, уже скоро…

— Если будем действовать по плану, то никто не умрет, — перебил его я, хотя не особо верил, что все пройдет без запинки. — Не должен умереть…

Купол погас внезапно, словно кто-то вынул батарейку из корпуса детской игрушки. Над воротами появился силуэт с белым флагом в руках — темная фигура на фоне ясного неба, четко очерченная солнечным светом. Тульский решил принять нас внутри Крепости. Мой расчет оказался верным.

— Идемте! — решительно сказал я, и мы ступили на скрипучие доски моста через ров.

Я шел первым, и ощущал напряжение следующих за мной спутников. Их страх пульсировал в воздухе, смешиваясь с моим собственным. Каждый шаг приближал нас к точке невозврата. Каждый шаг мог оказаться последним на свободе — или последним в жизни.

Купол за нашими спинами вновь вспыхнул — голубоватое сияние снова окутало Крепость, отрезав путь к отступлению. Ворота приоткрылись, заскрипев несмазанными петлями, и мы вошли во внешний двор. Перед нами простирался коридор, образованный двумя шеренгами вооруженных кадетов.

Они стояли молча, с обнаженными мечами в руках, провожая нас настороженными взглядами исподлобья. Их лица были напряжены, челюсти сжаты, руки крепко сжимали рукояти. Коридор протянулся до ворот в основании центральной башни, ведущих во внутренний двор — живой туннель из стали и плоти.

Ворота за спиной закрылись с глухим ударом. Теперь оказаться снаружи мы могли лишь по воле Тульского — или в результате успешного штурма. Других вариантов не существовало. Мы были в ловушке, в каменном мешке, окруженные врагами, многие из которых с удовольствием перерезали бы нам глотки.

Переговорщики неприкосновенны — эта истина запечатлена на подкорке любого ария с раннего детства, впитана с молоком матери, вбита в сознание тысячами повторений наставниками. Белый флаг — священный символ, защищающий лучше любой брони, лучше любой Руны. Убить парламентария — значит навлечь на себя проклятие богов и презрение людей, стать изгоем, которого не примет ни один Род.

Но я сам прошел по грани, почти нарушив эту древнюю традицию. А Тульский — такой же бешеный пес, как и я. Такой же безумец, готовый на все ради достижения своих целей. Если вопреки уверениям наших разведчиков он знает о том, что я сделал с переговорщиками, нам не жить. Он зарубит нас, не моргнув глазом, и будет в своем праве. А если догадывается, что я собираюсь спровоцировать его на бой и прикончить, то убьет с особой жестокостью.

Мы шли через строй кадетов, и я с удивлением обнаружил, что в их глазах нет открытой враждебности. Да и откуда ей взяться — ведь для них я был всего лишь перебежчиком, предателем, покинувшим свою команду. Они провожали меня взглядами, полными презрения и молчаливого осуждения, как смотрят на бродячую собаку, забредшую на чужой двор.

Внутренний двор Крепости был заполнен до отказа. Почти все защитники Крепости стояли плечом к плечу, образуя плотную толпу. Их лица сливались в единую массу — серьезные, напряженные, выжидающие. Десятки пар глаз следили за каждым нашим шагом, ловили каждое движение, готовые к любому развитию событий.

Мне хотелось отыскать взглядом Ладу — мое сердце рвалось к ней, несмотря на предательство, несмотря на боль, несмотря на все, что произошло. Но я не отрываясь смотрел на Тульского, стоящего в центре толпы как князь во главе свиты. Потому что боялся. Боялся, что, увидев Ладу, потеряю контроль над собой, над своей яростью, над жаждой крови, что клокотала в груди.

Ярослав смотрел на меня и улыбался — той самой улыбкой превосходства, которую я так хорошо знал. Улыбкой победителя, наслаждающегося унижением побежденного. Он выглядел хорошо — видимо, бессонница отступила, черные круги под глазами исчезли, щеки налились здоровым румянцем. Он снова стал тем красавцем, каким был до смерти Бояны, — высоким, статным, с правильными чертами лица и живым блеском в глазах. Лада вылечила не только его тело, но и душу. Эта мысль обожгла меня ядом ревности и ненависти, заставив стиснуть зубы до боли в челюстях.

— Блудный сын вернулся, — медленно произнес Тульский и криво улыбнулся, растягивая слова, смакуя каждый слог.

— Вернулся, чтобы предложить тебе подписать капитуляцию! — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно.

— Князь Псковский — прирожденный дипломат! — громко сказал Ярослав, обращаясь к командирам, стоящим за его спиной. — Истинный апостольник! Пришел просить о милости, размахивая белым флагом, но ставит ультиматум!

Слова Ярослава были пропитаны сарказмом и торжеством, как мед пропитан сладостью. Он небрежно махнул левой рукой и продемонстрировал, что на его запястье по-прежнему мерцали шесть рун. Все еще шесть — яркие, пульсирующие светом символы силы. И это давало мне шанс исполнить задуманное.