Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 36

Но нас не связывали чувства. Только желание забыться, уйти от реальности, хоть ненадолго перестать быть теми, кем нас сделали Игры. Только животная страсть, которая кружила голову и не давала думать ни о чем, кроме секса. Мы использовали друг друга — два сломанных человека, пытающиеся склеить друг друга из осколков.

Я отхлебнул остывшего чая и поморщился — напиток стал горьким, противным, похожим на полынную настойку. И все же что-то царапало меня изнутри. Что-то, чему я не мог подобрать названия. Какое-то смутное ощущение неправильности, словно я нарушил какой-то неписаный закон, хотя формально никаких законов нарушено не было.

В дверь тихо постучали. Три коротких, деликатных удара — так стучит человек, привыкший к дворцовому этикету, знающий, как привлечь внимание, не потревожив лишний раз важную особу. Ауры рунника я не почувствовал, а значит, Забава все еще отсыпалась в своем номере двумя этажами ниже.

Раздосадованный неожиданным вторжением в свое уединение, я поставил бокал на подоконник и подошел к двери. Пальцы обхватили рукоять кинжала, спрятанного за поясом, а затем я откинул хлипкую защелку — жалкую пародию на замок, не способную остановить даже ребенка, не говоря уже о профессиональном убийце.

На пороге стоял Иван Федорович Козельский — управляющий апостольного князя Псковского. Все та же идеальная осанка, словно вместо позвоночника ему вставили стальной стержень. Все тот же идеально выглаженный костюм — темно-серый, классического покроя, без единой морщинки, словно он только что вышел из ателье. И все то же идеально сыгранное почтение — вежливая маска, за которой могло скрываться что угодно.

Старик ничуть не изменился с нашей последней встречи: его глаза смотрели на меня из-под стекол очков с профессиональной бесстрастностью слуги, привыкшего не выдавать своих истинных чувств.

— Доброе утро, Олег, — поприветствовал меня он, склонив голову в учтивом поклоне.

С легким злорадством я отметил, что поклон был ниже, чем при нашем первом знакомстве. Значительно ниже. Тогда, в первую нашу встречу, он едва обозначил кивок — выказал формальную вежливость, адресованную незаконнорожденному выскочке. Теперь же это был настоящий поклон — почтительный, уважительный, адресованный высокородному князю.

Ненавистное мне отчество «Игоревич» он не упомянул. Мелкая деталь, но я оценил ее по достоинству. Козельский был слишком опытным царедворцем, чтобы совершать подобные оплошности случайно. Если он опустил отчество — значит, понял, как сильно я его ненавижу. Понял и принял во внимание.

— Доброе утро, — ответил я и картинно вскинул брови, изображая легкое удивление. — Чем обязан столь раннему визиту?

Солнце едва выглянуло из-за горизонта, на часах было что-то около семи утра — время, когда нормальные люди еще досматривают последние сны. Но Козельский выглядел так, словно бодрствовал уже несколько часов — свежий и собранный. Преданные слуги князей порой забывали о собственных нуждах, растворяясь в служении своим хозяевам.

— Игорь Владимирович хотел бы побеседовать с вами с глазу на глаз, — мягко сказал старик, и его голос прозвучал так, словно речь шла о самом обычном приглашении на чаепитие.

Игорь Владимирович. Князь Псковский. Мой биологический отец. Убийца моей семьи.

— Не получится, — сказал я, не скрывая иронии, которая прорезалась в моем голосе помимо воли. — Не ощущаю давления его ауры!

Шестнадцатирунный князь Псковский должен был ощущаться за несколько сотен метров — как бушующий костер посреди ледяной пустыни. Но я не чувствовал ничего. Ни малейшего давления, ни отголоска чужой Силы.

— Игорь Владимирович ожидает вас на первом этаже гостиницы, в ресторане «Ладья», — ответил управляющий, не обратив ни малейшего внимания на мой тон. Его лицо оставалось непроницаемым — ни тени раздражения, ни намека на обиду. Идеальный слуга, вышколенный десятилетиями службы при дворе. — Я буду ожидать вас за дверью.

Несколько секунд я раздумывал — идти или не идти. Часть меня кричала, что это ловушка, что князь просто хочет заманить меня в укромное место и избавиться навсегда. Другая часть — холодная, расчетливая — напоминала, что убийство победителя Игр в гостинице накануне торжественных мероприятий было бы политическим самоубийством. Третья часть — та, что все еще хранила воспоминания о мести, о данной самому себе клятве — жаждала этой встречи. Жаждала увидеть лицо врага, посмотреть в его синие глаза и оценить пропасть, которая все еще нас разделяла.

В итоге я решился. От этого разговора мне в любом случае было не уйти. Рано или поздно мы должны были встретиться лицом к лицу — отец и сын, убийца и мститель. Лучше сделать это здесь и сейчас, нежели в Псковском Кремле.

— Буду готов через десять минут, — заверил я Козельского и закрыл дверь, не дожидаясь ответа.

Десять минут я потратил на то, чтобы привести себя в порядок — умылся, пригладил непослушные волосы, застегнул ворот рубашки, надел парадный камзол. Зеркало в ванной отразило мое лицо — осунувшееся, с темными кругами под глазами, с жестким, почти злым выражением.

Кинжал я оставил на месте, за поясом. На всякий случай.

По шикарным коридорам гостиницы мы с Козельским шли молча. Его шаги были бесшумными, как у призрака, — мягкие подошвы скользили по ковровым дорожкам, не издавая ни звука. Мои, напротив, гулко отдавались в тишине раннего утра, словно барабанный бой, возвещающий о приближении казни.

Псковский явился ко мне лично, презрев все устои и правила. Это было странно. По всем канонам придворного этикета, это я должен был явиться к нему — младший к старшему, сын к отцу, подданный к господину. Апостольный князь не покидал своей резиденции ради встречи с кем бы то ни было, кроме Императора. Его визит сюда, в эту гостиницу — пусть даже расположенную в его собственном городе — был нарушением всех мыслимых и немыслимых правил. Видимо, он был в курсе заключенной с Веславой сделки. Знал о нашем договоре. Понимал, что я больше не тот бесправный бастард, волю которого можно было игнорировать.

Я надеялся, что князя проинформировали не обо всех пунктах договора. Потому что в противном случае живым я из ресторана не выйду.

Ресторан «Ладья» располагался в отдельном крыле гостиницы. Пройдя сквозь строй официантов, которые при нашем появлении застыли по стойке смирно, мы оказались в небольшом помещении, стилизованном под кормовую каюту торгового корабля. Отдельный кабинет для особо важных гостей — я сразу понял это по роскоши отделки и по выражению лиц персонала.

Стены были обшиты темным деревом, отполированным до зеркального блеска. Низкие скамьи, обитые темно-красным бархатом, тянулись вдоль стен, создавая атмосферу уюта. Маленькие окна-иллюминаторы пропускали ровно столько света, сколько нужно для создания полумрака — не слепящего, но достаточного, чтобы различить лица собеседников.

Массивный деревянный стол, вырезанный из цельного куска дерева, был уставлен яствами. Серебряные блюда с нарезками, хрустальные графины с соками и морсами, корзинки с ароматной выпечкой, вазочки с медом и вареньем. От этого изобилия, от запахов еды, у меня сразу засосало под ложечкой. Организм, изголодавшийся за месяцы скудного питания на Полигоне, жадно реагировал на вид пищи.

Князь Псковский сидел не во главе стола, а сбоку, что немало меня удивило. Обычно он занимал центральное место — как подобает хозяину, как диктовал этикет, как требовало его положение. Но сейчас он устроился на скамье у стены, словно обычный безрунь, а не хозяин этого города.

Он окинул меня профессиональным взглядом опытного воина и политика. Его синие глаза, так похожие на мои собственные, скользнули по моей фигуре, отмечая каждую деталь — расправленные плечи, напряженные мышцы, руку, небрежно лежащую у пояса. Он заметил кинжал — я видел, как дернулся уголок его рта. Но он не стал комментировать, только улыбнулся — широко, открыто, словно приветствовал дорогого гостя, а не человека, поклявшегося его уничтожить.