Стирание - Эверетт Персиваль - Страница 3

Я слегка приподнял ее, оторвав от пола (ей это всегда нравилось), и поцеловал в щеку. Потом мать повернулась к Лизе, но та уже была наготове.

– Ну, что, Лиза, вы с Барри наконец забеременели?

– Барри забеременел, – сказала Лиза.

Лицо матери приняло озадаченное выражение. Лиза пояснила:

– Мы с Барри в разводе, мама. Этот идиот сбежал от меня с другой.

– Искренне тебе сочувствую, дорогая. – Мать похлопала Лизу по плечу. – В жизни всякое бывает, дружочек. Не переживай. Все образуется. Как говорил твой отец, “не так, так эдак”.

– Спасибо, мама.

– Мы приглашаем вас в ресторан, мадам, – сказал я. – Как вы на это смотрите?

– Это восхитительно, просто восхитительно. Мне только надо попудриться и взять сумочку.

Она ушла, а мы с Лизой остались в гостиной. Я подошел к каминной полке и осмотрел фотографии, которые там никогда не менялись.

Мой отец был значительно старше матери. В июне, когда заканчивался учебный год, мы все набивались в машину и ехали в Хайленд-Бич (штат Мэриленд), в наш летний дом на берегу залива, пустовавший зимой. Мы распахивали окна, выметали мусор, снимали паутину и разгоняли приблудных котов. Все лето мы проводили у океана, а отец наезжал по выходным. Помню, как он всегда уставал после первой уборки и, когда перед ужином все играли в софтбол или крокет, садился на веранде в шезлонг и наблюдал за игрой. Он подбадривал мать, когда та брала биту, советовал, как лучше ударить, потом в изнеможении откидывался назад, словно не только игра, но даже мысль о ней его утомляла. С утра у него было больше энергии, и как-то так вышло, что мы стали вместе ходить на утренние прогулки. Шли к пляжу, выходили на пирс, потом обратно на пляж, мимо дома Дугласов, к приливной заводи, где садились и наблюдали за крабами, ползущими по течению. Иногда мы брали с собой ведро и сачок, и под руководством отца я отлавливал на обед пару десятков крабов.

Однажды он как-то странно, всей тяжестью осел на песок и сказал:

– Ты хороший парень, Телониус.

Я оглянулся на него, стоя по щиколотку в воде.

– Не такой, как твои брат и сестра. Они, конечно, тоже разные. Но между ними больше общего, чем они готовы признать. А ты совсем другой.

– Это хорошо, папа? – спросил я.

– Да, – сказал он так, словно только что это понял. Потом указал рукой на воду. – Вон отличный какой, приготовился панцирь сбрасывать. Его лучше издалека накрыть.

Я так и сделал, подцепив краба сачком.

– Молодчина. Ты и мыслишь незаурядно. И видишь все по-особенному. Если бы у меня хватало терпения вникать в то, что ты иногда говоришь, я бы у тебя многому научился.

Я не до конца понимал, о чем он, но считывал хвалебную интонацию и млел от удовольствия.

– И ты такой невозмутимый. Сохрани это качество, сынок. В жизни оно тебе может больше всего пригодиться.

– Да, папа.

– Особенно когда захочешь позлить брата с сестрой.

Затем он откинулся на спину, и у него случился сердечный приступ.

Я подбежал к нему. Он стиснул мое плечо и сказал:

– Теперь пойди и позови кого-нибудь на помощь. Только не суетись.

Это оказался первый из четырех инфарктов, которые он перенес до того, как вышел из дома и застрелился в один не по-февральски теплый вечер, когда мать уехала к подруге играть в бридж. По всей видимости, его самоубийство не явилось для нее неожиданностью – она обзвонила нас по старшинству и каждому повторила одну и ту же фразу: “Тебе следует приехать домой на похороны отца”.

Ужин был заурядный, ни рыба ни мясо. Мать говорила вещи, от которых сестра закатывала глаза, каждый раз затягиваясь воображаемой сигаретой, так что к концу вечера мысленно выкурила целую пачку. Мать рассказала, как хвасталась моими книгами перед подругами, с которыми играет в бридж, и, как всегда, спросила, неужели в английском языке нельзя найти адекватной замены слову “блять”. Затем сестра высадила меня у гостиницы, без всякого энтузиазма согласившись встретиться завтра на ланч.

Мой доклад был назначен на 9 утра, поэтому я собирался пораньше лечь и по возможности выспаться. Однако, войдя в номер, обнаружил подсунутую под дверь записку с просьбой перезвонить Линде Мэллори в отель “Мэйфлауэр”. Пришлось опять идти в лобби.

– Я надеялась, что увижу тебя на конференции, – сказала Линда. – Позвонила на вашу кафедру – секретарша сказала, где ты остановился.

– Как ты, Линда?

– Бывало и лучше. Знаешь, мы с Ларсом расстались.

– Я даже не знал, что вы были вместе. Наверное, спрашивать о том, кто такой Ларс, теперь уже глупо.

– Ты устал? В смысле и так еще рано, а в Калифорнии вообще детское время. Мы-то с тобой живем по калифорнийским часам.

– Так вы теперь живете в вашем Сан-Франциско? По часам, а не по времени? – Я посмотрел на свои часы. 20.20. – У меня завтра доклад в девять.

– Но сейчас только восемь, – сказала Линда. – Значит, для нас с тобой пять. Никогда не поверю, что ты уже собрался на боковую. Пятнадцать минут – и я у тебя.

– Давай лучше я приеду, – сказал я, опасаясь, что, если ей просто отказать, она все равно нагрянет. – Встретимся внизу в баре.

– У меня в номере тоже есть мини-бар.

– В гостиничном баре. В восемь сорок пять.

Я повесил трубку.

С Линдой мы провели вместе три ночи, две из которых занимались сексом. Две ночи в Беркли, когда я приезжал на встречу с читателями, и одну в Лос-Анджелесе, когда на встречу с читателями приезжала она. Линда была высокой, худой, но при этом довольно нескладной – с икс-образными ногами, слабо очерченным подбородком и бойким умом (бойким, по крайней мере, в тех случаях, когда дело не касалось мужчин и секса). Почуяв малейшую заинтересованность к себе со стороны противоположного пола, она вцеплялась в свою жертву такой же мертвой хваткой, какой ротвейлер вцепляется в отбивную, и с той минуты все остальное отступало для нее на второй план. Собственно, до того как ее ноздри улавливали феромон мужского внимания, Линду можно было даже назвать привлекательной: темные глаза, густые волосы, стройная фигура, располагающая улыбка. Она говорила, что любит трахаться, но, по-моему, эффект, производимый на собеседников этой фразой, доставлял ей больше удовольствия, чем сам процесс. Добиваться своего она умела. И была напрочь лишена литературного дарования, что одновременно и раздражало, и странным образом тонизировало. Линда была автором одного-единственного сборника предсказуемо странных и стереотипно новаторских “коротких литературных опусов” (как она их называла). Ей повезло оказаться в кругу писателей-авангардистов, которые выжили в шестидесятые исключительно благодаря тому, что печатали рассказы друг друга в своих студенческих журналах и издавали книги в складчину, накопив таким образом достаточно публикаций для получения профессорских мест на кафедрах различных университетов и создания подобия репутации в так называемом литературном мире. К сожалению, эти люди составляли основной костяк общества “Nouveau Roman”. Все они меня ненавидели. По двум причинам: во-первых, за то, что какое-то время назад я написал реалистический роман, который был не только издан, но даже пользовался определенным успехом; и во-вторых, за то, что в интервью печатным изданиям и на радио я не скрывал своего мнения об их творчестве. Наконец, ненависть подогревалась еще и тем, что французы, которых они так обожали, судя по всему, были довольно высокого мнения о моих книгах. Для меня – не более чем забавный факт в моей незаметной и очень тихой литературной биографии. Для них, очевидно, пощечина.

Когда я приехал, Линда уже была в баре. Она стиснула меня в объятьях, и я сразу вспомнил, что секс с ней больше всего был похож на езду на велосипеде.

– Вот ведь, – сказала Линда с интонацией человека, собравшегося говорить обиняками, – живем в одном штате, а повидаться летим на другой конец страны.