Стирание - Эверетт Персиваль - Страница 6

Можно было не сомневаться, что заседание нашей секции превратится в главную сплетню конференции, что эта сплетня заживет своей жизнью и станет тем силосом, который является главной пищей этих ослов.

– Что именно тебя так задело?

– Ты… Ты ничтожный эпигон! – прошипел Гимбел, брызжа слюной.

– Ничтожный эпигон, – повторил я за ним. – Ладно.

Переведя взгляд на дверь, я увидел, что народ уже устремился к выходу, торопясь поскорее предложить свою версию драчки тем, кому не посчастливилось лично при ней присутствовать. Они будут говорить: “Я сидел прямо рядом с Гимбелом, когда все это началось” или “Я просто опешила, когда Эллисон запустил в Гимбела его же ключами”. В общем, я тоже направился к двери, и все расступались передо мной, от страха или из уважения – трудно сказать.

3

Вернувшись в гостиницу, я обнаружил записку, угрожавшую мне физической расправой. Текст был накарябан на обратной стороне книжной закладки: “Я убью тебя, жалкий подражатель!” И подпись: “Призрак Уиндема Льюиса[4]». Не скажу, чтобы угроза сильно меня испугала: клоун, объявивший мне войну, был так же неспособен что-либо совершить, как и написать.

Идея рассказа. Женщина рожает яйцо. Поступает в родильное отделение, но вместо ребенка на свет появляется яйцо весом два килограмма восемьсот грамм. Врачи не знают, что делать, надевают на яйцо подгузник и кладут в инкубатор. С яйцом ничего не происходит. Тогда они сажают на яйцо мать – тоже безрезультатно. Наконец, дают матери его подержать. Та тут же привязывается к нему, называет его “моя детка”. У яйца нет ни ручек, чтобы ими пошевелить, ни голоса, чтобы заплакать. Ну яйцо, какие к нему вопросы? Женщина забирает его домой, дает ему имя, купает, заботится. Яйцо не меняется, не растет, но для матери оно “моя детка”. Женщину бросает муж. К ней перестают приходить друзья. Она воркует с яйцом, говорит, что любит его. Яйцо трескается…

Заглянул в клинику к сестре в Юго-Восточном секторе. Ни один город мира не умеет прятать свою нищету так, как Вашингтон. Всего в паре кварталов от Национальной аллеи и Капитолия, где каждый день толкутся тысячи туристов, люди завешивают разбитые окна полотенцами, чтобы защититься от дождя, а ложась спать, заколачивают досками двери на ночь. Хотя сестра жила чуть севернее зажиточного района Адамс-Морган, женскую консультацию она открыла в Юго-Восточном секторе, населенном преимущественно чернокожей беднотой. Не знаю, чего в моей сестре больше – упорства или твердости. Рядом с ней я чувствую себя лилипутом.

Я вошел в клинику через парадную дверь, и десять женских лиц одновременно повернулись в мою сторону, словно хотели спросить: “А ты что тут делаешь?” Я подошел к стойке регистратуры.

– Меня зовут Телониус Эллисон, я брат доктора Эллисон, – сказал я.

– Да быть того не может.

Регистраторшу нельзя было назвать полной, но ее было много. Она встала, обошла стойку и заключила меня в объятья. Я утонул в них, успев подумать: так вот как обнимают по-настоящему.

– Значит, ты тот брат, который писатель, – сказала регистраторша, отступая на шаг и окидывая меня оценивающим взглядом. – И такой видный.

Она крикнула куда-то вглубь коридора:

– Элеонора! Элеонора!

– Что? – откликнулась Элеонора.

– К нам тут писатель пожаловал. Собственной персоной.

– Что?

– Брат доктора Э.

Пришла Элеонора и тоже бросилась меня обнимать. На шее у нее висел стетоскоп, растворившийся в ее большой и мягкой груди, когда она меня в эту грудь вдавила.

– Доктор Э. сейчас с пациентом.

– Да, мой сладкий, – сказала регистраторша, сияя лучезарной улыбкой. – Ты пока посиди, а я ей про тебя сообщу. А если что понадобится, вот она я, только позови. Меня Ивонн зовут. Запомнил?

Я сел в пустое кресло, обитое дешевой оранжевой тканью, рядом с молодой женщиной с накладными загнутыми ногтями синего цвета. На коленях она держала маленького мальчика с сопливым носом.

– Симпатяга, – сказал я. – Сколько ему?

– Два года, – сказала женщина.

Я кивнул. Кресло оказалось на удивление удобным (что в приемных большая редкость), и я почувствовал, как все мои кричащие утренние тревоги постепенно стихают, переходя в шепот, все менее различимый в шуме окружавшей меня реальности.

– А что ты делаешь в Вашингтоне? – спросила Ивонн из-за своей стойки.

– Приехал на конференцию, – сказал я.

– Видно, ты большой человек, если в Вашингтон на конференции ездишь, – сказала она.

Я покачал головой и засмеялся.

– Нет, это конференция общества “Nouveau Roman”. Совсем не важная. Сделал утром доклад и теперь свободен.

Ивонн посмотрела на меня так, словно мои слова растворились в пространстве, не достигнув ее ушей. Кивнула, глядя куда-то мимо, и снова погрузилась в свои бумаги. Меня охватило чувство неловкости, неуместности, преследующее меня всю жизнь, чувство, будто я всегда и всюду чужой.

– Вы книги пишете? – спросила женщина с ребенком.

– Да.

– А какие?

– Романы, – сказал я. – Рассказы.

И без того чувствуя себя не в своей тарелке, я теперь не знал, как ответить, чтобы прозвучало просто и без позерства.

– Мне двоюродная сестра дала “Их глаза видели бога”[5]. Это в университете проходят. В университете округа Колумбия. Хорошая книга.

– Абсолютно с вами согласен, – сказал я.

– Она и “Тростник”[6] мне давала, – сказала женщина, придвигая сидящего на коленях сына поближе к себе. – “Тростник” – моя любимая книга.

– Блестящий роман.

– Разве это роман? – спросила она. – Там же не одна история, да и стихи тоже есть. Но вместе вроде как одно получается, не знаю, как это выразить.

– Вы прекрасно выразили.

– Я все про тот рассказ думаю, “Место в ложе”, думаю и прямо вижу себя в театре, вижу, как два карлика на сцене дерутся.

Она тряхнула головой, словно освобождаясь от наваждения, и вытерла ребенку нос.

– Вам бы следовало поступить в колледж.

Девушка засмеялась.

– Не смейтесь, – сказал я. – У вас большие задатки. Хотя бы попробуйте.

– Я и школу-то не закончила.

Я не знал, что на это сказать. Почесал затылок, обвел взглядом комнату, скользнув по другим лицам. Почувствовал свою ничтожность: от девицы с синими ногтями как-то не ожидаешь услышать ничего, кроме примитива и глупости, а она оказалась совсем другой. Глупым был я.

– Спасибо, – сказал я девушке.

Она не ответила, и, по счастью, ее как раз пригласили пройти на прием.

Вышла Лиза в белом халате со стетоскопом на шее. Я впервые видел ее в больничной обстановке. Она казалась спокойной и раскованной, но одновременно собранной, держащей все под контролем. Я гордился ею, преклонялся перед ней. Я встал, и мы обнялись – она как всегда формально и сухо, а я искренне, так что в итоге объятье вышло вдвое теплее, чем обычно. От неожиданности она даже слегка покраснела.

– Мне еще надо посмотреть двух больных, и потом поедем, – сказала Лиза. – Ты удачно попал: пикетчиков наших нет. То ли в церковь ушли, то ли на шабаш. Тебя тут не обижают?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.