Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 10

Тишина сгустилась. Я дал ей повисеть ровно столько, сколько требовалось, чтобы каждый командир осознал масштаб проблемы, и продолжил:

— Штурм нужно провести до их подхода. Сегодня же ночью. Времени отдохнуть хватит.

Воинская связь, которую я теперь использовал почти машинально, подтверждала то, что я видел глазами: корпус был в хорошем состоянии. Я ощущал уверенную, плотную энергию бойцов, привычную усталость марша, уже вошедшую в ровный ритм, и под ней злая, нетерпеливая готовность. Это шло от белорусов, от ополченцев, прежде всего. Данилу я различал отчётливее прочих. Не лицо, не мысли, связь так не работала. Просто сгусток напряжённого ожидания, собранного, управляемого, направленного в одну точку. Гвардейцы Федота давали другой фон: дисциплинированный, ровный, с привкусом горечи от потерь в последнем бою.

Далёкие гарнизоны я проверил утром, перед выходом на марш. Угрюм, Владимир, Муром, Ярославль, Кострома. Все спокойны. Тусклый, приглушённый расстоянием ответ, от которого тем не менее мне стало легче. Тыл держался.

Я оторвался от карты и посмотрел на лица командиров. На карте всё выглядело скверно. Тридцатиметровые стены с рунными контурами, шестьсот рыцарей, защитный магический барьер, и всё это при жёстком ограничении по времени. Позавчера вечером у переправы я сидел над этой картой и искал способ обойти стены, а не пробивать их. Рекогносцировка и фактор ливонцев свели варианты к минимуму. Хитроумного обходного манёвра не получалось. Стены не имели участков, ослабленных до той степени, чтобы артиллерия пробила брешь за короткое время. Оставалось одно: подавляющая сила. Моя сила, мощь двух с лишним тысяч бойцов и магов, артиллерия. Грубо, прямолинейно, затратно. Перед лицом абсолютной силы хитрости теряют смысл, а когда времени на хитрости нет, эта максима работает вдвойне.

Однако прежде чем бросать людей на стены, я хотел сделать ещё одну попытку.

— Погодите, — сказал я командирам, — есть кое-что, что нужно сделать до штурма.

Я вышел из шатра и двинулся к передовой линии, туда, откуда Бастион был виден целиком. Послеполуденное солнце низко висело за моей спиной, и тень от стен уже легла на ближние поля длинной чёрной полосой. Я остановился на открытом пространстве и поднялся в воздух.

Металломантия подхватила меня привычным усилием: магнитные поля, вцепившиеся в железо доспеха и оружия, швырнули тело вверх. Холодный встречный поток ударил в лицо, земля ушла вниз, и через несколько секунд я завис в сотне метров перед главными воротами Бастиона, чуть выше верхней кромки стены. Четверо дозорных, оказавшихся ближе всего, замерли и уставились на меня. Один судорожно потянулся к сигнальному рожку.

— Позовите маршала фон Ланцберга, — произнёс я, усилив голос магией так, чтобы каждое слово отчётливо ложилось на камень стен и разносилось по всему сектору. — Скажите ему, что с ним хочет поговорить князь Платонов.

Дозорные переглянулись. Рожок всё-таки загудел, но не тревожный сигнал, а вызов. Я ждал, удерживая себя в воздухе ровно и неподвижно, чтобы у стрелков на стене не возникло соблазна рискнуть. Не то что бы им это помогло.

Прошло минут семь. Я успел рассмотреть ближайший участок стены в деталях: трещины в бетоне, залитые раствором, следы мелкого ремонта, потёки от дождей на гранях зубцов. Рунные контуры мерцали тусклым синеватым светом, и я отметил, что они подпитываются неравномерно: несколько участков горели ярче, другие едва теплились. Ресурсов не хватало, и маршал распределял их по приоритетам.

Фон Ланцберг появился на стене без спешки. Среднего роста, крепко сложённый, в облегчённом орденском доспехе с дополнительными креплениями на поясе. Тёмно-русые волосы чуть длиннее орденского стандарта. Лицо с правильными чертами, которое могло бы быть располагающим, если бы не глаза. Карие, тёплые, с тенью насмешки, появившейся раньше, чем он разомкнул губы. Маршал остановился у зубца, положив ладонь на камень, и посмотрел на меня снизу вверх без видимого удивления. Словно к нему каждое утро являлись летающие Архимагистры с ультиматумами. А то, что я явился говорить не о погоде, было очевидно.

— Князь Платонов, — констатировал он, и голос его долетел до меня отчётливо: фон Ланцберг тоже усиливал звук магией, хотя делал это изящнее, без очевидного давления. — Я надеялся, что вы дадите нам хотя бы день.

— Дня у вас нет, — ответил я. — От вашего Ордена осталось около шестисот боеспособных рыцарей, сидящих за стенами, которые не модернизировались полвека. Я предлагаю разумный выход. Уведите людей. Я гарантирую вам и вашим соратникам безопасный проход до границы Ливонской конфедерации. Можете забрать с собой оружие и вещи, они нам без надобности. Гражданские, в настоящее время проживающие на территории Бастиона, могут уйти с вами или остаться.

Фон Ланцберг слушал, склонив голову чуть набок. Когда я замолчал, он не торопился с ответом. Оглянулся на рыцарей, стоявших за его спиной, снова повернулся ко мне. Улыбка тронула его губы, едва заметная, и я обратил внимание, что она не коснулась глаз.

— Щедрое предложение, — произнёс маршал. — Однако вы, конечно, понимаете, что я не могу его принять.

— Могли бы, — поправил я. — Вопрос в том, хотите ли.

— Вопрос в арифметике, Ваша Светлость, — фон Ланцберг опёрся обеими руками о зубец и наклонился вперёд, словно мы вели беседу за столом, а не через сто метров воздуха. — Наши стены стоят. Наш гарнизон готов защищаться. Экспедиционный корпус из Ливонии будет здесь через сутки с небольшим. Три тысячи свежих бойцов и магов с запасом Эссенции, готовых к драке. Вы взяли Смолевичскую крепость быстро, не спорю. Полевое сражение выиграли крайне убедительно. Гранд-Командора сразили, и за это я готов отдать вам должное как полководцу и магу. Всё это говорит мне, что вы опасный противник. Я его недооценивать не стану. Тем не менее штурм Бастиона и взятие пограничной крепости различаются примерно так же, как кузнечный молот и ювелирный пинцет. Вам не хватит времени, чтобы взять эти стены до подхода фон Штернберга. А после его подхода расклад станет совсем иным.

Каждое слово было взвешено. Ни бравады, ни фанатизма. Холодная логика человека, который считал варианты и верил в свои расчёты. Мне это было знакомо; я сам так думал. Разница состояла в том, что фон Ланцберг не видел моей армии изнутри. Недооценивал, на что способны гвардейцы Федота, не представлял возможностей моего дара при штурме укреплений, не учитывал артиллерию в тех объёмах, которые я привёз. Его арифметика основывалась на опыте Ордена, а опыт Ордена с моей армией был коротким и для Ордена плачевным.

Однако убеждать его в этом я не собирался. Не моё дело раскрывать козыри противнику.

— Ваш Гранд-Командор тоже считал, что арифметика на его стороне, — сказал я вместо этого. — Сражение у монастыря длилось меньше часа.

Фон Ланцберг принял удар, не дрогнув.

— Конрад был великим воином, — ответил он ровно. — Его ошибка состояла не в арифметике, а в выборе поля боя. Он вывел армию в открытое поле, где ваши пушки и тактика получили преимущество. Я эту ошибку повторять не намерен. За этими стенами ваши пушки сработают хуже.

Умный ответ. И честная оценка ошибки собственного предшественника, произнесённая без тени подобострастия или злорадства. Фон Ланцберг уважал Конрада, и это уважение слышалось в его голосе. Одновременно он ясно видел, где старик промахнулся, и не собирался повторять чужие просчёты. Конрад никогда бы не признал собственную тактику ошибочной. Он верил, что магия побеждает всегда, а поражение означает лишь недостаток веры. Маршал явно думал иначе.

— Вы анализируете бой у монастыря как тактик, а не как верующий, — заметил я. — Конрад на вашем месте сказал бы, что дух Ордена несокрушим и стены устоят молитвой.

Фон Ланцберг чуть сузил глаза. На долю секунды насмешливая маска дала трещину, и я уловил под ней нечто жёсткое, оценивающее. Маршал смотрел на меня так, будто я случайно тронул запертую дверь, за которой хранилось что-то важное.