Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 32

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Прохор? — заговорил он наконец, и в его голосе я уловил нечто новое: не злость и не холод. Скорее усталое признание факта, который нельзя оспорить. — Ты никогда не делаешь ничего наполовину. Другой бы на твоём месте разбил Орден и остался сидеть на захваченном. А ты ещё и выстроил всё так, что ни один правитель Содружества не найдёт к чему придраться, — короткая пауза. — Полагаю, тебя консультировал кто-то с отменным образованием.

Он не ждал ответа на это. Просто зафиксировал: партия сыграна, фигуры стоят так, как стоят, и пора думать о следующей игре.

— Я открою портал, — сказал Голицын. — Пусть твой человек свяжется с моим помощником, согласует время и детали. Но у меня к тебе просьба. Не требование, заметь. Просьба.

— Слушаю, — ответил я.

— Когда белорусы начнут восстанавливать производственные линии, а они начнут, им потребуются специалисты. Москва готова их предоставить. На разумных условиях и без политических обязательств. Просто пускай подумают об этом, прежде чем искать экспертов на стороне.

Я молча отдал ему должное. За тридцать секунд Голицын проделал путь от потери стратегического рычага до попытки встроиться в новую реальность. Белая Русь вышла из-под контроля, значит, нужно оказаться внутри нового порядка раньше конкурентов. Не давить, а предложить то, от чего трудно отказаться.

— Я передам это предложение новому минскому князю, — сказал я.

— Хорошо, — Дмитрий Валерьянович помолчал мгновение. — И ещё, Прохор. Когда у тебя возникли трудности с доступом к технологиям, я тебе объяснил: таковы правила. Ты тогда не стал спорить, и я решил, что ты смирился. Это была моя ошибка, и я достаточно честен, чтобы её признать.

Фраза, достойная того, кто годами управлял крупнейшим Бастионом Содружества. Признание ошибки, поданное как проявление силы, а не слабости. Дескать, я не из тех, кто цепляется за прошлые просчёты, я из тех, кто делает выводы.

— Правила одинаковы для всех, — ответил я, пожав плечами. — Я их не нарушил. Просто нашёл дверь там, где все видели стену.

— Именно это я и имею в виду, — произнёс он. — Прохор, ты мне очень дорог как союзник.

Фраза прозвучала ровно и без нажима. Князь умел вложить в нейтральное слово ровно столько смысла, сколько нужно, и ни граммом больше.

« Ты хотел сказать — дорого обхожусь», — подумал я.

— Взаимно, — ответил я вслух.

На этом мы попрощались.

Я убрал артефакт в карман. Над воротами Бастиона висел белорусский стяг, неподвижный в безветренном воздухе. На горизонте уже ничего не горело. Стена с проломом стояла как и прежде, только теперь в ней работали люди Данилы, возводя временные щиты. К вечеру, может, возьмутся за кладку.

Всё это время я думал об одном. Голицын строил эту систему долго. Методично, с точностью аптекаря, отмеряющего ровно столько капель, чтобы пациент не умер, но и не встал на ноги. Белая Русь получала ровно столько, сколько хватало для выживания. Угрюм получал технологии ровно до того рубежа, за которым начиналась настоящая независимость. Система была выстроена аккуратно и держалась долго.

Когда я сам упёрся в этот потолок, мне дали понять предельно ясно: исключений не бывает. Что ж, я и не просил исключений. «Правила одинаковы для всех». Значит, обойти их тоже может каждый. Нужно только найти способ, который не нарушает ни одного соглашения.

Минский Бастион полвека был законсервирован, не позволяя использовать его содержимое во благо. Теперь он принадлежит белорусам. Технологии, хранившиеся внутри, юридически были бесхозны. Пока я не воспроизвёл ничего чужого, санкции на меня накладывать не за что. Когда начну, вот тогда Голицыну будет что сказать. А пока придётся терпеть.

Я снова достал магофон и набрал номер Коршунова. Родион, которого я уже поставил в известность о договорённости с Дитрихом, ответил немедленно.

— Согласуй с московским помощником Голицына время и технические детали по порталу. Пускай на той стороне членов Ордена ждут твои люди и транспорт. С рыцарями я отправлю кое-каких наших раненых. О них надо позаботиться. И ещё. Как только покинете Москву, сразу доложи мне лично.

— Сделаю, — произнёс Коршунов без лишних вопросов.

Разговор закончился так же коротко, как начинался.

Через несколько часов я уже стоял в портальном зале. Он располагался в центральном корпусе Бастиона, двумя этажами ниже поверхности. Массивная арка из тёмного сплава, испещрённая рунами, поднималась почти до потолка. Между её створками клубилась слабая полупрозрачная дымка, едва различимая в электрическом свете. Спящий портал.

Я наблюдал за процедурой запуска, стоя у стены с руками, скрещёнными на груди. Двое техников Бирмана колдовали у контрольной панели, вмурованной в стену справа от арки. Старший из них, седой латыш с обветренным лицом, вводил координаты Московского Бастиона: последовательность рунных символов, каждый из которых соответствовал определённому узлу портальной сети. Шестнадцать символов, набранных в строгом порядке. Ошибка в одном означала либо сбой, либо выход в пустоту между точками, что было равносильно смерти.

Когда последний символ встал на место, техник перевёл рычаг накопителя. Арка загудела, низкий вибрирующий звук прошёл по полу и поднялся через подошвы до колен. Руны на металле вспыхнули поочерёдно, от основания к замковому камню, выстраивая цепь. Дымка между створками начала густеть, мутнеть, приобретая серебристый оттенок. Через несколько секунд она стала непрозрачной и разгладилась, превратившись в вертикальную плоскость жидкого серебра, в которой не отражалось ничего.

— Канал стабилен, — доложил техник, не отрывая взгляда от приборов. — Москва подтвердила приём.

Рыцари выходили организованно, десятками, без спешки. Каждая группа формировалась заранее, старшие проверяли своих людей перед входом в портал. С ними шла небольшая колонна носилок: мои раненые, которым требовалась оперативная медицинская помощь. На той стороне их ждали люди Коршунова и транспорт до наших территорий.

Я следил за потоком, мысленно отсчитывая сотни. Рядом стоял Федот, молча наблюдавший за уходящими рыцарями с тем выражением лица, какое бывает у людей, ещё не привыкших считать вчерашних врагов своими.

— Келлер повесился, — негромко сообщил он, не поворачивая головы. — В камере, на ремне. Утром нашли.

Я помолчал. Капитан Рейнхольд Келлер, бывший телохранитель Конрада фон Штауфена. Мальчишка, который пришёл ко мне ночью и выдал позицию обесточенного участка стены, решив исход штурма. Человек, предавший то единственное, чему служил всю жизнь. Не из расчёта, не ради выгоды или карьеры у нового хозяина. Из отвращения к тем, кто, по его мнению, предал Орден раньше него. Из верности идее, которую остальные уже похоронили. Когда пыль осела, он оказался человеком в открытом море вдали от берегов: Орден уничтожен, а той правды, за которую он боролся, не существовало как институции. Осталась только пустота и ремень.

— Похороните по-человечески, — сказал я.

Федот кивнул.

Последние десятки проходили через портал. Я заметил Вашархейи, Трезорьера, который нёс под мышкой увесистый портфель с хозяйственной документацией и шёл с видом человека, отправляющегося на службу, а не в изгнание. За ним фон Брандт, грузный и лысеющий, привычно оглядывающий колонну с профессиональным прищуром снабженца.

Дитрих подошёл ко мне, когда в зале оставалось меньше двадцати человек. Маршал был в дорожном плаще поверх кирасы, на поясе — клинок и те самые мелкие устройства непонятного назначения, которые любой ортодокс счёл бы ересью. Взгляд был спокойным и собранным, без тени того надлома, который я видел у него в командном зале, когда самоуничтожение было уже запущено.

— Увидимся на той стороне, — произнёс он без пафоса, как человек, констатирующий маршрут. — Мои люди останутся здесь столько, сколько потребуется. Бирман знает, что делать.

— Хорошо.

Он коротко кивнул и шагнул к порталу. Остановился перед серебристой поверхностью на мгновение, потом вошёл, и серебро сомкнулось за его спиной без единого всплеска.