Скрежет в костях Заблудья (СИ) - "Arden" - Страница 10

Он открутил крышку банки и резко поднес её к лицу мужичка.

— Выдыхай! — скомандовал он.

Алена затаила дыхание.

Семеныч открыл рот.

Из его горла вырвался не воздух.

Из него потекла серебристая, вязкая субстанция. Она была похожа на ртуть или густой сигаретный дым. Она светилась изнутри слабым, теплым светом.

Субстанция медленно, неохотно перетекла в банку.

Мужичок дергался, его пальцы скребли по дереву прилавка. Из глаз текли слезы.

Это выглядело как рвота. Как физическое исторжение части себя.

Как только последняя капля упала в банку, Михалыч ловким движением закрутил крышку.

Семеныч обмяк, едва не упав на пол.

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел в одну точку. В его глазах что-то погасло. Огонек разума стал тусклее.

— Держи, — Михалыч поставил перед ним бутылку водки.

Семеныч схватил её обеими руками, прижал к груди, как ребенка.

— Спасибо… — прошептал он.

— А что ты мне отдал, помнишь? — спросил Михалыч с ухмылкой.

Семеныч наморщил лоб.

— Я… я отдал… за велосипед.

— А какой велосипед? Кто подарил?

Мужичок моргал. Его лицо было пустым.

— Не помню, — тихо сказал он. — Просто… просто велосипед.

Он развернулся и побрел к выходу, шаркая подошвами. Он забыл отца. Забыл радость подарка. У него осталась только водка и пустота.

Михалыч взял банку, встряхнул её (серебристый дым закружился вихрем) и наклеил чистую бумажку. Карандашом вывел: «Велосипед. Радость. 1975».

Поставил банку на полку за спиной.

Потом перевел взгляд на Алену.

Его глазки-бусинки блеснули жадным интересом.

— Ну что, красавица. Насмотрелась? Теперь твоя очередь. Чего желаешь?

Он оперся огромными ручищами о прилавок, и Алена почувствовала себя мухой, которую рассматривает паук.

— У тебя, я вижу, товара много. Ты полная. Городская.

Алена подошла к прилавку. Дерево столешницы было иссечено ножом и пропитано въевшейся грязью.

Она чувствовала на себе взгляд маленьких глазок-бусинок. Михалыч смотрел на нее не как мужчина на женщину, а как мясник на тушу, прикидывая, где сделать надрез, чтобы снять шкуру целиком.

— Мне нужен стандартный набор, — сказала Алена, стараясь не смотреть на банку с «Велосипедом», которая все еще слабо светилась за спиной продавца. — Крупа. Тушенка. Чай. Спички. Соль.

Михалыч хмыкнул, почесав тройной подбородок.

— Хороший набор. На неделю хватит, если экономить.

Он наклонился вперед, и прилавок жалобно скрипнул.

— А чем платить будем, городская?

Алена сняла рюкзак. Медленно, чтобы не спровоцировать резких движений.

Достала кошелек.

Вытащила пять тысяч рублей — красную, хрустящую купюру.

Положила на прилавок.

Сверху положила банковскую карту «Gold».

— Этого хватит? — спросила она. — Курс доллара я не знаю, но пять тысяч — это много хлеба.

Михалыч посмотрел на деньги. Потом на Алену.

Его лицо начало краснеть. Он беззвучно трясся — он смеялся.

— Пять тысяч... — выдавил он сквозь смех. — Много хлеба... Ой, не могу...

Внезапно смех оборвался.

Рука Михалыча мелькнула с невероятной для такой туши скоростью.

Бам!

Тесак вонзился в столешницу.

Прямо посередине купюры и пластиковой карты.

Алена не успела даже моргнуть. Если бы она не убрала пальцы секундой раньше — осталась бы без них.

Михалыч выдернул тесак.

Купюра была разрублена пополам. Карта треснула, чип разлетелся блестящими осколками.

— Бумага, — презрительно бросил Михалыч, смахивая обрезки на пол, как мусор. — И пластик. Ты мне еще фантики от конфет предложи.

Он навис над ней. От него пахло потом, сырым мясом и чесноком.

— Ты, я погляжу, совсем дура, раз сюда приперлась с этим мусором. Здесь это не едят. Здесь этим не греются.

Алена стояла неподвижно. Сердце колотилось, но внешне она осталась спокойной. Это была её профессиональная броня: когда пациент агрессивен, сохраняй нейтральность.

— Я поняла, — сказала она ровно. — Деньги не ходят.

— Ходят, — возразил Михалыч, вдруг сменив гнев на милость. — Но не за еду. За информацию — может быть. За ночлег в сарае — может быть. А тушенка... Тушенка — это жизнь. А за жизнь платят жизнью.

Он наклонился ближе и шумно втянул носом воздух, принюхиваясь к ней.

Его ноздри раздувались.

— О-о-о... — протянул он. — А запах-то какой... Сложный. Не твой.

Алена напряглась.

— О чем вы?

— Пахнет чужим страхом, — прошептал Михалыч, блаженно прикрыв глаза. — Чужим горем. Чужими секретами. Много... сотни слоев. Ты их коллекционируешь, что ли?

Он открыл глаза. В них светилась догадка.

— Ментовка? Нет, руки нежные, глаза слишком умные. Судья? Тоже нет, властью не пахнет, пахнет... сочувствием.

Он щелкнул пальцами.

— Мозгоправ! Точно? Лечишь души разговорами?

Алена молчала. Отрицать было бессмысленно — он «читал» её, как открытую книгу.

— Психолог, — коротко ответила она.

— Бинго! — гаркнул Михалыч. — Я так и знал! Деликатес!

Он хлопнул ладонью по прилавку.

— У психологов самые вкусные воспоминания. Вы же всё в себя впитываете, как губки. Пропускаете через себя. Это уже не сырое мясо, это... фарш. Со специями.

Он наклонился к ней, понизив голос до вкрадчивого шепота.

— Слушай, док. Давай договоримся. Ты мне — одну историю. Не свою. Чужую. Самую страшную. Клиентскую. Про маньяка какого-нибудь, или про извращенца.

Он облизнул губы.

— А я тебе — царский паек. Тушенку армейскую, гречку, сгущенку... Сгущенку любишь?

Искушение было велико.

Отдать чужую историю? Историю пациента? Это даже не её личная боль. Это профессиональная тайна, но здесь нет этического комитета. Здесь есть только голод.

Можно отдать историю Артёма про лифт. Или историю того мальчика из окна.

Это легко. И она получит еду.

Алена почувствовала, как предательская мысль «соглашайся» скользнула в сознание.

Но тут же всплыла другая.

Если я начну торговать пациентами, я перестану быть врачом. Я стану как он. Мясником.

— Нет, — сказала она.

Улыбка сползла с лица Михалыча.

— Нет? — переспросил он тихо. — Гордая? Или жадная?

— Я не торгую людьми. Ни живыми, ни мертвыми.

Михалыч снова взял тесак. Постучал лезвием по ладони.

— Зря. Ой, зря... — пробасил он. — Голод — не тетка. Через три дня приползешь. Будешь умолять, чтобы я взял. Но цена будет другой.

Он посмотрел на пустую тару за своей спиной.

— Знаешь, что я делаю с такими принципиальными? Я жду. А пока жду... я могу ускорить процесс.

Он кивнул на дверь.

— Выйти отсюда трудно, док. Дверь тяжелая. Замок заедает. А я могу случайно... забыть ключ. И посидишь ты тут в темноте. С моими баночками. Послушаешь, как они шепчутся.

Это была прямая угроза.

Он собирался запереть её здесь. Взять измором.

Михалыч начал медленно обходить прилавок, сжимая тесак. Выход был за его спиной.

Он отрезал её от двери.

— Давай, док. Не ломайся. Одно воспоминание. Маленькое. Про инцест? Про убийство? Ну?

Алена отступила на шаг назад, упираясь спиной в полку с банками. Стекляшки жалобно звякнули.

Бежать было некуда.

Она сунула руку в рюкзак.

Нащупала холодный переплет.

Нащупала нож. Нож против тесака — смешно.

А вот Книга...

— Стой, — сказала она. Голос был тихим, но в нем зазвенела сталь.

Михалыч остановился в двух шагах от неё. Он был огромным, как гора.

— Чего стоять? Плати или...

Алена резко выдернула руку из рюкзака.

Но не с ножом.

Она вытащила черную тетрадь.

И с размаху хлопнула ею по ближайшей полке с крупой.

Грохот в тишине прозвучал как выстрел.

На обложке, в свете тусклой лампы, белело слово: «ДОЛЖНИКИ».

Михалыч замер.

Его глазки-бусинки расширились. Тесак в руке дрогнул и опустился.

Он узнал эту тетрадь.

— Откуда... — прохрипел он. Голос его сел, потеряв всю свою гулкость. — Откуда у тебя это?