Скрежет в костях Заблудья (СИ) - "Arden" - Страница 13

— А память? — Алена подалась вперед. — Ты сказал, что вчерашнего воспоминания тебе хватит на неделю. Это правда? Или тоже… для красного словца?

Чур отвел взгляд. Начал ковырять когтем сучок на столешнице.

— Ну…

— Чур!

— Ну чего ты прицепилась?! — взвизгнул он, вскакивая на лавку. — Вредная какая, а! Вся в бабку!

Он зашипел, распушив редкую шерсть на загривке.

— Хватит мне его! На месяц хватит! А то и на два, если в спячку залягу! Детская радость — она калорийная, там света много. Это тебе не стариковское брюзжание жрать.

Алена выдохнула. Плечи, которые были напряжены все это время, опустились.

На месяц. Или на два.

Значит, ей не придется каждое утро отрезать от себя куски. Значит, она не исчезнет через неделю.

Это меняло всё. У неё был запас времени.

— Зачем ты соврал? — спросила она уже мягче.

Чур сел обратно, насупившись. Теперь он выглядел как нашкодивший кот.

— Чтоб не расслаблялась, — проворчал он. — Если вы, люди, знаете, что у вас времени вагон, вы лениться начинаете. Думать перестаете. А тут место такое… Тут зевать нельзя. Тут надо быть в тонусе. Бояться надо. Страх — он лучше кофе бодрит.

— Ты просто вредный, — констатировала Алена. — Старый и вредный.

— Какой есть! — огрызнулся Чур. — Другого не выдали. Скажи спасибо, что не кикимора. Та бы тебя еще на болоте утопила.

Он потянулся к пустой банке из-под тушенки, провел пальцем по стенке, собирая остатки жира.

— Ладно. Поели, теперь можно и поговорить. Ты про Книгу спрашивала. И про Деда.

Алена кивнула. Она пододвинула лампу ближе к центру стола. Тени в углах стали гуще.

— Ты сказал, что всё начал Иван. Мой дедушка. Но бабушка говорила, он умер от инфаркта.

— Инфаркт… — Чур фыркнул. — Удобное слово. Сердце остановилось — вот тебе и инфаркт. А от чего оно остановилось — врачи не пишут.

Он посмотрел на закрытые ставни, словно проверяя, не подслушивает ли кто снаружи.

— Деревня наша, Заблудье, раньше обычная была. Лес как лес, болото как болото. Люди жили, картошку сажали, самогон гнали. Дружно жили, ты права. Калиток не запирали.

Голос Чура стал тише, скрипучее. Он словно погружался в транс.

— А потом пришел Туман. Лет сорок назад это было. Ни с того ни с сего. Летом. Встал стеной вокруг деревни — и ни туда, ни сюда. Кто уходил в туман — не возвращался. Связь пропала. Птицы улетели.

Мы сначала думали — пожары торфяные. Или военные шалят.

А потом поняли: не пускает Лес. Стал он… голодным.

Чур передернул плечами.

— Люди начали меняться. Сначала сны плохие видели. Потом забывать стали. Имя соседа забудут, или как хлеб печь. Тускнели на глазах. Как будто кто-то пил их через трубочку. Медленно так, со смаком.

— Сущность? — спросила Алена.

— Хозяин, — поправил Чур шепотом. — Мы его так зовем. Он в Лесу сидит. Ему, видать, скучно стало или есть захотелось. Он нас накрыл колпаком, как мух в банке. И начал… дегустировать.

Алена представила эту картину. Деревня, отрезанная от мира, где каждый день кто-то теряет себя.

— И никто не сопротивлялся?

— Почему? Пробовали. — Чур махнул лапой. — Мужики с ружьями в лес ходили. Не вернулись. Поп молебен служил — церковь в первую же ночь сгорела. Вместе с попом.

Люди смирились. Решили: будем платить. Будем жить тихо, отдавать понемногу, авось не тронет.

— Но не Дед.

— Не Дед, — согласился Чур. В его желтых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Иван у тебя был… кремень. Он Веру любил больше жизни. А Вера тогда первой начала таять. Забыла, как дочь зовут — маму твою. Плакала целыми днями, на стены кидалась.

Иван терпел-терпел, а потом взял топор, взял мешок соли и ушел в Лес. Ночью. В самое пекло.

Алена затаила дыхание.

— И что?

— Три дня его не было. Мы думали — сгинул, как остальные. Вера уже поминальный стол накрыла…

А на четвертое утро он вышел.

Седой весь, как лунь. Руки трясутся. Одежда в клочья, на груди — шрамы, будто медведь драл.

Но живой.

И принес он Её.

Чур кивнул на рюкзак Алены.

— Книгу.

— Он украл её?

— Украл, — подтвердил Чур. — Залез в самое логово, пока Хозяин спал или отвлекся, и унес Гроссбух.

— Зачем?

— Потому что в этой Книге — вся сила Хозяина. Это его бухгалтерия. Его память. Кто владеет Книгой — тот владеет долгами. Иван думал: если Книгу забрать, Хозяин силу потеряет. Или торговаться с ним можно будет.

Чур грустно усмехнулся.

— Только он не учел одного. Хозяин своих вещей не дарит. Иван вышел, Книгу Вере отдал, сказал: «Спрячь. Пока она у нас — он в дом не войдет».

И упал.

Сердце разорвалось. Не выдержало того, что он там увидел. Или цены, которую заплатил за выход.

Алена погладила рюкзак. Ткань казалась горячей.

— Значит, Вера осталась одна. С Книгой Хозяина Леса.

— Да, — кивнул Чур. — И Хозяин пришел за своим добром. В первую же ночь. Стучал, выл, тени насылал. Но в дом войти не мог — Книга его не пускала. Парадокс, смекаешь? Его же сила против него работала.

Тогда он поставил условие. Через сон Вере сказал: «Не отдашь Книгу — сожру всю деревню разом. А будешь для меня долги собирать, вести учет — дам вам жить. Не выпущу, но и убивать сразу не буду. Будете моим… стадом».

Чур посмотрел на Алену тяжелым взглядом.

— И Вера согласилась. Стала Наследницей. Стала Банкиром. Она ходила по деревне, лечила людей — забирала боль, страхи, лишнюю память — и записывала в Книгу. Кормила Хозяина по расписанию, чтобы он не буйствовал. Спасала их… ценой их же душ.

— Она была надзирателем в концлагере, — тихо сказала Алена.

— Она была единственной стеной между ними и Бездной! — огрызнулся Чур. — Если бы не она, от Заблудья даже головешек бы не осталось.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, вязкая.

История сложилась. Пазл сошелся.

Дед-герой. Бабушка-мученица (или коллаборационист поневоле). И Книга — украденный артефакт, который дает власть, но делает тебя слугой Монстра.

— А теперь, — сказал Чур, глядя на Алену, — Вера умерла. И Книга выбрала тебя. Ты — новая стена, внучка. Или новая дыра в заборе. Это уж как сама решишь.

Он зевнул, показав розовую пасть.

— Всё. Сказка кончилась. Тушенка тоже. Я спать. А ты думай. До утра времени много.

Чур спрыгнул с лавки и засеменил в свой угол.

Половица скрипнула, скрывая его в подполе.

Алена осталась одна.

Перед ней на столе лежал рюкзак.

Теперь она знала правду. Она держала в руках не просто список должников. Она держала в руках часть самого Хозяина.

Его память. Его силу.

И где-то там, в чаще Леса, он знал, что Книга снова активна.

И он наверняка захочет её вернуть.

Глава 7. Следы на стекле

Алена проснулась от тишины.

Не от той звенящей, мертвой тишины, что стояла в лесу, а от тишины домашней, уютной.

Солнце — снова бледное, процеженное сквозь вечную дымку Заблудья — лежало пятном на половицах.

Первой мыслью было: «Пора домой».

В город. В квартиру с панорамными окнами, где есть доставка еды, горячий душ и интернет. Где самой большой проблемой был отчет для налоговой или сложный пациент.

Здесь, в этом деревянном склепе, где время застыло в девяностых, а за окном бродят люди без глаз, ей делать нечего.

Она села на кровати, спустив ноги на холодный пол.

Взгляд упал на рюкзак, стоящий на стуле.

Из бокового кармана торчал уголок конверта. Письмо бабушки.

Алена вытянула его. Бумага затерлась на сгибах.

«Не верь тишине... Они ждут...»

И карандашная приписка на конверте: «Пора домой».

Она не писала «Уезжай». Она писала «Домой».

Для Веры домом было Заблудье. И она звала внучку не в гости. Она звала её на войну, которую сама не смогла закончить.

— Я не уеду, — прошептала Алена, сжимая бумагу. — Не сейчас. Не с этой дырой в памяти.