Скрежет в костях Заблудья (СИ) - "Arden" - Страница 8

Существо поморщилось.

— Вера звала Чуром. Глупое имя. Собачье. «Чур меня, чур». Будто я слуга.

— А кто ты?

— Я — Хозяин углов. Но зови Чуром. Я привык. Вера была упрямая баба, переучивать бесполезно. И ты, вижу, в неё пошла. Глаза такие же… пустые.

Чур спрыгнул с лавки и засеменил к подполу.

— Еду ищи сама. В шкафах посмотри. Вера запасливая была, но три года прошло. Мыши поели, жучок поточил. А я не ем крупу, от неё изжога.

Алена встала и подошла к кухонному буфету.

Старый, покрашенный белой краской шкафчик со стеклянными дверцами.

Она потянула за ручку. Дверца жалобно скрипнула.

Внутри стояли ряды стеклянных банок.

Мука. Гречка. Рис.

Алена взяла банку с рисом.

Внутри была серая труха. Зерна рассыпались в пыль от старости. В муке копошились крошечные черные точки.

— Черт… — выдохнула она.

Она открыла следующий ящик.

Соль. Каменная, в картонной пачке, превратившаяся в монолитный кирпич.

Сахар. Слипшийся в ком.

Пачка чая «со слоном».

И всё.

Ни консервов. Ни тушенки. Ни макарон.

Желудок снова скрутило спазмом. Голод становился навязчивым, злым.

— Здесь есть магазин? — спросила она, не оборачиваясь.

Чур захихикал из своего угла.

— Магази-и-н… Слово-то какое. Есть лавка. У Михалыча. В центре, где раньше правление колхоза было.

— Чем там платят? Деньгами?

Алена метнулась к рюкзаку, вытряхнула содержимое на стол.

Кошелек. Внутри — пять тысяч рублей наличными и три банковские карты.

Чур подошел ближе, с интересом разглядывая цветные бумажки. Ткнул когтем в купюру с изображением Хабаровска.

— Красивая, — оценил он. — Этой можно самокрутку свернуть. А вот этот пластик — ерунда. Даже на растопку не годится, воняет.

— Значит, деньги здесь не ходят?

— Почему не ходят? Ходят. — Чур почесал за ухом. — Михалыч берет и деньги. Иногда. Если у него настроение есть. Или если ему бумага нужна. Но цены у него… кусачие.

— А если не деньги?

— То, что всегда, — Чур широко улыбнулся, показав частокол зубов. — Воспоминания, внучка. У Михалыча товар хороший, но и берет он не мелочь. Тушенка — это тебе не чай погреть. Там одним утренником в детском саду не отделаешься.

Алена посмотрела на свои руки. Они дрожали.

Ей нужно было поесть. Физиология требовала глюкозы. Без еды мозг начнет сбоить, и тогда она точно совершит ошибку.

— А Вера? — спросила она вдруг. — Вера тоже платила памятью?

Чур перестал улыбаться. Его морда стала серьезной, почти человеческой.

— Вера? Нет. Вера была другой. Вера сама… собирала.

— Собирала?

— Она лечила, — уклончиво сказал Чур. — Приходили к ней. Кто с тоской, кто с горем, кто с дурной памятью. Она забирала лишнее. Складывала.

— Куда складывала?

— А я почем знаю? — огрызнулся Чур. — В сундуки свои. В банки. Она мне не докладывала. Я углы стерегу, а не её секреты.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

— Ищи. Может, найдешь чего. А не найдешь — иди к Михалычу. Только помни: торгуйся. Не отдавай сразу всё. А то выйдешь с банкой кильки, а имя свое забудешь.

Алена оставила кошелек на столе.

Взяла только наличные. И нож.

Она снова подошла к буфету, но теперь смотрела не на полки с крупой, а ниже.

Там были выдвижные ящики.

В первом — старые полотенца.

Во втором — кухонная утварь: терки, ножи, крышки.

В третьем, самом нижнем, что-то звякнуло.

Алена выдвинула ящик до упора.

Там, среди мотков бечевки и ржавых гвоздей, лежал предмет, который здесь выглядел так же чужеродно, как и она сама.

Тетрадь.

Толстая, в черном дерматиновом переплете.

И рядом с ней — небольшая жестяная коробочка из-под леденцов «Монпансье».

Алена достала коробочку. Потрясла. Внутри что-то гремело.

Она с трудом поддела крышку ногтем.

Внутри лежали не леденцы.

Там лежали зубы.

Человеческие. Молочные зубы. Около десятка.

И золотое обручальное кольцо.

И маленькая, серебряная флешка на шнурке.

— Что это? — прошептала Алена.

Чур выглянул из-за печки. Увидел коробочку и зашипел.

— Закрой! — крикнул он. — Не трогай Верину кассу!

— Кассу? — Алена посмотрела на него. — Это валюта?

— Это залоги! — рявкнул Чур. — Это чужое! Положи на место, дура! Если хозяева придут забирать, а этого нет — они с тебя шкуру спустят!

Алена быстро захлопнула коробочку.

Зубы. Кольцо. Флешка.

Это были чьи-то «якоря». Вещи, в которые, видимо, была вложена память.

Она положила коробочку обратно. Но тетрадь взяла.

Черный переплет был холодным.

На обложке белым корректором было выведено одно слово:

«ДОЛЖНИКИ».

Алена открыла первую страницу.

Список. Имена, фамилии, даты. И напротив каждого — странные пометки.

«Иванов П. — страх высоты (изъято). Долг: 2 месяца тишины».

«Семенова А. — горе по мужу (частично). Долг: дрова, молоко».

«Михалыч — жадность (отказ). Долг: проход».

Руки Алены похолодели.

Бабушка не просто лечила.

Она была ростовщиком. Она держала всю деревню на крючке.

— Положи, — прошипел Чур, подойдя ближе. Теперь он выглядел напуганным. — Не читай. Это тяжелая книга. Она жжет руки.

Алена захлопнула тетрадь, но не положила обратно. Она сунула её в рюкзак.

— Теперь это моя книга, — сказала она. — Я наследница.

Чур отступил, прижав уши.

— Ну гляди… Наследница. Наследовать долги — дело опасное. А ну как платить придется тебе?

— Разберемся, — отрезала Алена.

Голод никуда не делся, но теперь к нему примешался азарт. У неё в руках была карта. Список тех, кто зависел от Веры. А значит, теперь зависит от неё.

Она закинула рюкзак на плечо.

— Я иду к Михалычу.

Чур только хмыкнул, прячась обратно в тень.

— Иди. Только на пороге соль не растопчи. И помни: в глаза никому не смотри. Здесь взгляд — это тоже дверь. Если долго смотреть — могут и войти.

Алена подошла к тяжелой входной двери.

Отодвинула засов.

Щелкнул замок.

Дверь открылась, впуская в дом сухой, пыльный воздух улицы.

Впереди лежал день. Серый, безрадостный, но относительно безопасный.

Алене предстояло выйти в люди.

Алена переступила через полоску серой золы у порога, стараясь не задеть её носком ботинка. Чур предупреждал: защита хрупкая.

Она закрыла тяжелую дверь снаружи. Замок щелкнул, отрезая её от безопасного (пусть и с монстром внутри) пространства. Ключ в кармане привычно потеплел, подтверждая: я здесь, я с тобой.

Она стояла на высоком крыльце, оглядывая свои владения.

Днем Заблудье выглядело как похмельный сон. Цвета были выкручены на минимум. Небо — цвета грязной ваты. Трава — бурая, жухлая, будто выжженная химикатами.

Дома, которые ночью казались призрачными, обрели плотность, но потеряли жизнь. Они стояли накренившись, с заколоченными окнами, похожие на стариков, ожидающих смерти в очереди к врачу.

Тишина была ватной. Ни птиц. Ни ветра.

Только далекий, ритмичный звук: тук… тук… тук…

Где-то рубили дрова. Или просто били палкой по забору.

Алена спустилась по ступенькам. Рюкзак за спиной казался тяжелее обычного — «Книга Должников» давила лопатками, как кирпич.

Она вышла на дорогу. Пыль под ногами вздымалась серыми облачками и оседала на ботинках.

Она шла к центру деревни. Чур сказал: «Где раньше правление колхоза было». Это ориентир.

По пути ей встретился первый местный житель.

Мужик в засаленной телогрейке и шапке-ушанке (в такую-то духоту) толкал перед собой тачку.

Тачка была пустой. Колесо скрипело на всю улицу, вихляя восьмеркой.

Мужик шел медленно, глядя строго себе под ноги. Его лицо было серым, землистым, с глубокими складками у рта.

Алена посторонилась.

— Здравствуйте, — сказала она громко.

Мужик не поднял головы. Он даже не сбился с шага.

Он прошел мимо, продолжая толкать пустую тачку.