Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 17

Мы начали кружить друг вокруг друга — медленно, осторожно, как два волка перед схваткой. Наши мечи были подняты, острия нацелены в лица, а тени танцевали на мраморном полу, послушно повторяя каждый шаг.

Я изучал Коложского — как он ставит ноги, как держит корпус, как двигаются его широкие плечи перед выпадом. Он был хорош. Очень хорош. Это проявлялось в каждом движении — в том, как князь переносил вес с ноги на ногу, как держал клинок, как менял позы, словно перетекая из одной в другую.

Первый удар Мирослав нанес без предупреждения, проведя стремительный выпад в грудь. Я ушел в сторону, парировал и контратаковал. Его меч отбил мой, искры полетели в стороны, и мы разошлись.

Преимущество в одну руну — это много. Каждая руна добавляет силы, скорости, выносливости. Одиннадцать против десяти — разница между тем, кто диктует условия боя, и тем, кто вынужден подчиняться.

Коложский атаковал снова и нанес серию быстрых, экономных ударов. Каждый мог стать смертельным. Я отступал, парируя. Его техника была безупречной — каждое движение выверено, каждый удар точно рассчитан. Князь не тратил силы попусту.

Мой меч встретил его с оглушительным лязгом. Удар отдался в плечо и прошел болезненной дрожью по руке до локтя. Коложский был силен — сильнее, чем я ожидал. Он наступал, продавливал защиту, и заставлял отступать шаг за шагом.

Пылающий золотом клинок мелькнул в сантиметре от моего лица, и что-то теплое потекло по щеке. Кровь. Первая кровь в этом поединке. Я тряхнул головой, сбрасывая на пол тяжелые капли и сделал скачок назад.

Коложский был быстрее, сильнее и опытнее. Все, что говорил Гдовский о моей манере боя — все было правдой. Я сражался как берсерк, а Коложский — как мастер. И мастер побеждал.

Я изменил тактику. Перестал пытаться победить в прямом бою — этого я сделать не мог, и начал изматывать противника, пользуясь преимуществом в маневренности. Я отступал, кружил, заставлял гоняться за собой по всей импровизированной арене, наносил быстрые колющие удары и отскакивал, не позволяя контратаковать.

Я наносил мелкие раны: порез на предплечье, неглубокий укол в бедро, еще один в плечо. Это были мелкие раны, незначительные. Любая затянется через несколько минут благодаря рунной регенерации.

Это не была тактика тысячи порезов, план был иной. Кровь текла — немного, по капле, но текла. Боль отвлекала — едва заметно, на долю секунды. Ярость нарастала — медленно, исподволь.

Коложский начал злиться. Его губы сжимались в тонкую линию, мышцы шеи вздувались, а на челюсти напрягались желваки. Он привык побеждать быстро и чисто. А тут какой-то мальчишка вертелся под ногами юлой, и раз за разом нападал, ускользая, огрызаясь, и раня его снова и снова.

— Сражайся, щенок! — прорычал князь. — Или ты умеешь только бегать?

— Умею, — ответил я. — А еще умею ждать. Ждать, пока ты устанешь!

Это была полуправда. Я тоже уставал — мышцы горели, дыхание рвалось, пот заливал глаза. Но я был моложе. Мое сердце билось ровнее, легкие работали мощнее, ноги держали тверже. Я мог продолжать это дольше, чем Коложский, и он это понимал, а понимание злило его еще больше.

Князь бросился вперед скачком — мощно, безудержно, вложив в атаку всю силу одиннадцати рун. Серия сокрушительных ударов обрушилась лавиной. Я отступал, парируя, и каждый блок отдавался болью в руках. Коложский буквально пробивал мою защиту, заставляя сгибаться под натиском чудовищной мощи.

Удар в плечо. Клинок рассек мундир и кожу, оставив длинную кровоточащую рану на левом плече. Боль вспыхнула яркой вспышкой, но я загнал ее внутрь. Еще удар — в правый бок, алый росчерк в прорези ткани и кровь, текущая по коже. Снова удар. И снова. И снова…

Коложский торжествовал. Я видел в его глазах огонь победы, уверенность в скорой развязке. Еще несколько ударов — и я упаду. Еще несколько секунд — и все будет кончено. Но именно этого я ждал. Этого момента. Этой секунды.

Когда человек уверен в победе, он расслабляется и начинает делать ошибки. Это знание было вбито в меня тренировками с Гдовским, выжжено на подкорке мозга многочисленными боями на Играх.

Когда воин наблюдает за слабеющим противником, он думает о триумфе, а не об осторожности. Он уже видит себя победителем, уже слышит восторг толпы. И в этот момент, между уже проведенной атакой и следующей, он наиболее уязвим.

Коложский замахнулся для финального росчерка мечом — того, что должен был снести мне голову. Он планировал классический удар сверху, усиленный всей мощью одиннадцати рун. Его меч взлетел высоко, а тело развернулось для сокрушительного замаха, обнажая правый бок. Всего на долю секунды. Но этого было достаточно.

Я скакнул буквально на метр, и появился справа от него — там, где он не ждал, там, где защита была слабее всего, и ударил в руку, которая держала меч. Клинок прошел насквозь, рассекая мышцы, сухожилия и кость.

Крик Мирослава был страшным. Он кричал не от боли, а от неверия. Его меч вылетел из обмякших пальцев и со звоном упал на мраморный пол. Отрубленная часть руки — от локтя до кисти — последовала за ним, ударившись о камень с влажным, отвратительным шлепком.

Кровь хлынула из обрубка руки, и Коложский покачнулся. Его лицо исказилось от боли и злости — он смотрел на культю, на кровь, брызжущую из раны, и не мог поверить в происходящее. Не мог осознать, что только что проиграл. Что мальчишка, которого он собирался убить между делом, отрубил ему руку.

Но бой не был окончен.

Я знал, что должен сделать. Знал с того момента, как принял вызов. Знал, что пощады не будет — не может быть. Если оставлю Коложского в живых, он станет вечным врагом. Калекой, жаждущим мести. Напоминанием о моей «мягкости», которую каждый в этом зале примет за слабость.

Князья Псковской земли должны увидеть перед собой не мальчишку, случайно победившего ветерана. Они должны увидеть хозяина, который карает врагов без жалости и колебаний. Который может быть милостив — но выбирает не быть.

Коложский попытался атаковать левой рукой — инстинктивно, отчаянно, уже понимая бессмысленность этого жеста. Он качнулся вперед, его здоровая рука метнулась к моему горлу. Но движение было слишком медленным, слишком неуклюжим. Боль от раны затуманивала его разум, потеря крови ослабляла тело с каждой секундой.

Я отступил на шаг и ударил снова.

Клинок вошел в его икру, разрубая мышцу и кость. Князь рухнул на колени, захлебываясь криком. Кровь вытекала толчками из двух ран — из обрубка руки и ноги, образуя расползающуюся под князем алую лужу.

Тишина в зале была абсолютной. Ни шороха, ни вздоха, ни шепота. Только хриплое, булькающее дыхание Коложского и мое собственное — тяжелое, но ровное.

Я обошел его кругом, глядя на поверженного противника сверху вниз. Он поднял голову — медленно, с трудом, словно она весила тонну. Его глаза — те самые серые, холодные глаза, что смотрели на меня с таким презрением всего несколько минут назад — теперь были полны боли и странного, мрачного смирения.

— Добей… — прохрипел он. — Добей, щенок… Не… Не тяни…

Я поднял меч, и золото клинка блеснуло над головой. Я смотрел на Коложского, и странная пустота заполняла мою грудь. Не торжество, не жалость, не ненависть, а именно пустота. Холодное безразличие человека, делающего то, что должен.

Мой удар был точным и сильным. Голова Мирослава покатилась по мрамору, оставляя за собой кровавый след, и замерла у подножия трона. Тело князя мгновение постояло на коленях, а затем медленно завалилось набок.

Я стоял над трупом Коложского, едва держась на ногах. Боль от многочисленных ран, которую я так старательно загонял внутрь себя, хлынула наружу обжигающей волной. Парадный мундир был изорван и пропитан кровью — моей и чужой. Руки дрожали от усталости, ноги подкашивались, а перед глазами плыли радужные круги.

Я не мог позволить себе упасть. Не здесь. Не сейчас. Не перед этими людьми.

Я оглядел притихший зал. Две сотни пар глаз смотрели на меня — и в этих глазах я видел то, чего в них не было минуту назад. Не уважение — до него еще далеко. Не лояльность — ее нужно заслужить. Я видел страх. Страх перед человеком, который только что зарубил одного из сильнейших воинов княжества. Страх перед мальчишкой, оказавшимся совсем не таким слабым, как они думали.