Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 22

— А еще ты должен заставить их конкурировать между собой, — задумчиво произнес старик, не отводя взгляда от белки, словно разговаривал с ней, а не со мной. — Спорить и взывать к справедливому суду! Пусть они грызутся друг с другом за твое внимание, за твою благосклонность, за крохи с твоего стола. Пусть интригуют друг против друга, пишут доносы, ищут компромат, выискивают малейшие проступки соперников. Пока они заняты междоусобными склоками, пока видят врага друг в друге — им будет не до заговоров против тебя.

— А справедливый суд должен буду вершить я? — уточнил я, усмехнувшись.

— А кто же еще? — Волховский повернулся ко мне, и в его выцветших голубых глазах мелькнуло что-то похожее на детское озорство. — Верховный судья, последняя инстанция, голос справедливости — все это должен быть ты. И только ты. Никаких советов, никаких коллегий, никаких голосований. Твое слово — закон. Твое решение — окончательно и обжалованию не подлежит. Это тяжелое бремя, я знаю. Но иначе нельзя. Любая альтернатива — путь к хаосу и распаду, к междоусобицам и крови.

Я помолчал, обдумывая услышанное. Морозный воздух холодил щеки, а мысли роились в голове как потревоженный рой пчел — хаотичные, противоречивые и пугающие. Старик говорил дело — в этом не было ни малейшего сомнения. Но меня терзал другой вопрос, который не давал покоя с того самого момента, как Волховский начал помогать мне и давать советы — вопрос, ответ на который мог изменить все.

— Почему вы мне помогаете? — спросил я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь прочесть правду в их холодных глубинах. — Из-за правнука или по приказу Императора?

Вопрос повис в морозном воздухе, и несколько секунд старик молчал, словно взвешивая, стоит ли отвечать честно, стоит ли открывать карты. Его лицо было непроницаемым, как маска из пожелтевшей, изрядно помятой бумаги, за которой скрывались десятилетия опыта в искусстве придворных интриг.

— Я мог бы соврать, что делаю это по зову сердца, и ты бы мне поверил, — наконец произнес старый князь, и в его голосе прозвучала неожиданная искренность, которая удивила меня больше любых слов. — Но это не главный мотив, как и два, упомянутых тобой.

Волховский цокнул на белку, и зверек отпрянул от него, испуганно дернув хвостом. Через мгновение белка унеслась вверх по стволу и исчезла в густых ветвях, оставив после себя лишь легкое покачивание еловых лап и осыпающийся снег.

— В Империи назревает смута, — продолжил старик. — Она похожа на огромный кипящий котел с крепко привинченной крышкой. Пар рвется наружу, давление растет с каждым годом, с каждым месяцем, с каждым днем, но Новгородские уповают на прочность конструкции. Вот только крепления за столетия расшатались, проржавели, ослабли, и недалек тот день, когда случится взрыв, который уничтожит нас всех — и правых, и виноватых, и праведников, и грешников.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль — туда, где за древними стенами Кремля раскинулся город с его тысячами обитателей, а за городом — необъятные просторы Империи.

— Государство распадется, — размеренно произнес старик, словно зачитывал приговор. — Сначала на Апостольные княжества — это произойдет очень быстро, за считанные дни, как только ослабнет хватка центральной власти. А затем — на множество более мелких образований, на удельные княжества и баронства, на вольные города и разбойничьи владения, и превратится в лоскутное одеяло, какой Россия была до Олега Мудрого. До того Олега, который тысячу лет назад объединил разрозненные земли в единое государство и заложил фундамент Империи, простоявшей все эти столетия.

Я нашел взглядом мелко подрагивающий рыжий хвост в зеленых ветвях — белка устроилась на верхней ветке и теперь наблюдала за нами сверху, и криво улыбнулся. Зверек напомнил мне меня самого — такой же испуганный, такой же затаившийся, такой же беззащитный перед силами, которые невозможно контролировать, невозможно объять и невозможно победить.

— Чтобы убедиться, что в российской власти что-то подгнило, достаточно побывать на Дне Рождения Императора, — сказал я, вспоминая пышное празднество в Новгороде, похожее на поминки безруней. — Вы хотите, чтобы я активно ввязался в предстоящую смуту?

— Отнюдь, — Волховский покачал седой головой, и несколько снежинок, запутавшихся в его редких волосах, осыпались на пушистый соболиный воротник.

— Только что вы давали мне советы, как править княжеством, и я думаю, что наш Император следует им же, — я криво улыбнулся. — Кнут и пряник, разделяй и властвуй⁈

— Все верно, — Волховский повернулся ко мне лицом, и я увидел в его глазах усталость человека, который прожил слишком долго и видел слишком много. — Скоро ты начнешь погружаться в дела княжества, и быстро поймешь, что связан по рукам и ногам, опутан невидимыми цепями. Полками Императорских гвардейцев — с одной стороны, они расквартированы по всей территории княжества, в каждом крупном городе, и их командиры подчиняются напрямую Новгороду, а не тебе. А с помощью тонко настроенной системы податей — с другой.

Он помолчал, давая мне время осознать услышанное.

— Все деньги уходят в Новгород, Олег. Все до последней копейки. Императорская казна высасывает из княжеств все соки, как паук высасывает муху, оставляя лишь жалкие крохи на содержание двора и защиту от Тварей. Апостольные княжества с трудом наскребают на содержание небольших дружин, и потому почти все сильные рунники служат Императору — там лучше платят, там больше возможностей, там можно сделать карьеру. Против этой силы Апостольники не выстоят, даже если забудут старые обиды и выступят единым фронтом против общего врага, объединив все свои отряды.

Я знал об этом — знал с тех самых пор, как начал изучать устройство Империи под руководством наставников в родном Изборске. Система была выстроена гениально — каждое Апостольное княжество по отдельности было слишком слабым, чтобы бросить вызов центральной власти, а объединиться им не давали взаимные распри и старые обиды, которые Новгород умело подогревал на протяжении столетий. Классический принцип «разделяй и властвуй» в действии — то же, что Волховский советовал мне применять к своим вассалам.

— Если все это понимают, то о какой смуте может идти речь? — я непонимающе уставился на старика. — Если система так совершенна, если она выстроена так, что никто не может ей противостоять — откуда возьмется смутьян или смутьяны? Кто посмеет бросить вызов Императору?

Волховский грустно улыбнулся — улыбкой человека, который знает ответ, но не может или не хочет его озвучить.

— Давай спишем мои тревоги и опасения на прожитые годы! — сказал он, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Давай сделаем вид, что старый Волховский выжил из ума и несет чепуху. Что его страхи — лишь плод больного воображения, порождение бессонных ночей и подступающего старческого слабоумия. Так будет проще — и для тебя, и для меня.

Он помолчал, глядя на заснеженные верхушки деревьев, на небо, затянутое тонкой пеленой облаков, а затем продолжил учить меня уму разуму.

— Запомни одно: одиночка не может противостоять системе. И не важно — правильные он вещи делает или нет, насколько благородны его намерения, и насколько чисты помыслы. Система сильнее любого человека. Она пережила тысячи смельчаков, которые пытались ее изменить, перемолола их и выплюнула, и переживет еще тысячи. Не пытайся ее сломать, Олег. Не пытайся ее изменить. Просто выживи. Сохрани себя, сохрани свое княжество, сохрани тех, кто тебе дорог.

— Именно поэтому Игорь Псковский смирился со своей участью и не стал бороться с Новгородскими? — задал я очередной риторический вопрос.

— В том числе, — уклончиво ответил Волховский, прищурившись и пристально глядя мне в глаза. — Он не смог, а ты даже не пытайся! Я хочу, чтобы ты просто выжил, Олег. Империи нужны перемены, а перемены — удел молодых. Молодых и глупых, которые еще не понимают, какова цена этих перемен. Которые не знают, сколько крови придется пролить, сколько жизней принести в жертву ради призрачной мечты о справедливости и идеальном мире.