Рассвет русского царства. Книга 2 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 29

— Ну что, дружище, — пробормотал я, — сегодня в Кремль поедем. Ты там не позорь меня, веди себя прилично.

Бурый снова фыркнул, будто понял.

Наконец пробило полдень. Я услышал колокольный звон с Кремля, разносящийся над всей Москвой.

Вышел во двор Василий Фёдорович Шуйский. Он резво забрался в седло, при этом казалось, что нога его совсем не беспокоит. Весь его вид сегодня говорил, что он не был добродушным дядюшкой или хитрым политиком за ужином. Сегодня он был боярином Шуйским, представителем одного из самых могущественных родов Руси. Шуйский был в богатом кафтане вишнёвого цвета с золотым шитьём, высокой собольей шапке. При поясе — сабля в дорогих ножнах. Выглядел, как истинный воевода, коим он, собственно, и являлся.

Ехать до Кремля было недалеко, поскольку подворье Шуйских располагалось в престижном месте. Но этот короткий путь растянулся для меня в вечность. Люди расступались, видя знамя Шуйского, кланялись. Кто-то показывал на нас пальцем, шептался с соседями.

Мы ехали медленно, потому что улицы были забиты народом. Торговцы зазывали покупателей, монахи собирали милостыню, нищие протягивали руки. Запах был всё тот же — смесь навоза, дыма, рыбы, человеческого пота, но я уже к нему привыкал.

Я посмотрел на приближающиеся стены. Это был не тот Кремль, который я видел на открытках или в новостях своего времени. Никакого красного кирпича, никаких звёзд, никакой Спасской башни с курантами. Передо мной лежала крепость Дмитрия Донского — белокаменная, местами почерневшая от времени и пожаров, местами «подлатанная» брёвнами. Стены выглядели мощно. Они видели осады Тохтамыша и Едигея. Они помнили кровь и предательство.

Мы подъехали к Фроловским воротам. Стража, завидев стяг Шуйских, даже не спросила, кто едет. Копья взметнулись вверх, тяжёлые створки со скрипом отворились.

Въезжая под своды башни, я почувствовал, как меня накрывает странное чувство.

— «Бл@ть, ну куда ты лезешь? Ты же токарь с завода, фельдшер-недоучка, человек из двадцать первого века… А сейчас въезжаешь в Кремль 1463 года!»

Если бы мне кто сказал об этом три года назад, я бы вызвал дурку. А сейчас я ехал лечить жену человека, который соберёт русские земли в единый кулак.

Но, как я уже говорил, мне хотелось проверить чего я стою. Чего могу добиться и кем стану. Прожить жизнь так, чтобы потом ни о чём не жалеть!

Внутри Кремль оказался тесным и, как бы это сказать… хаотичным что ли? Это был город в городе. Огромная площадь, вымощенная камнем, по краям которой стояли терема, палаты, церкви. Всё было из белого камня или из дерева, но такого добротного, что казалось, будто эти здания стоят тут веками и простоят ещё столько же. В центре площади возвышался Успенский собор *, если не ошибаюсь, с золочёными куполами, сверкающими на солнце, а рядом другие церкви, колокольни, терема бояр.

(Успенский собор: речь идёт о соборе, заложенном Иваном Калитой в 1326 году, уже значительно обветшавшим. К 1470 году состояние собора ухудшилось настолько, что после крупного пожара треснул свод в приделе Поклонения веригам апостола Петра. Это стало поводом для решения о перестройке храма).

Народу было тьма. Бояре в высоких горлатных шапках, дьяки со свитками, снующие слуги, монахи в чёрных клобуках. И все кланялись. Кланялись Шуйскому, кланялись друг другу, кланялись куполам соборов. Это была натуральная ярмарка тщеславия и раболепия одновременно.

— Впечатляет, да? — заметив моё выражение лица усмехнулся Шуйский.

— Очень, господин, — выдохнул я.

— Это ещё не всё. Вон там, — он указал на огромное здание в дальнем конце площади, — терем Великого князя. Туда мы и едем.

Мы направились к терему. Это было трёхэтажное каменное здание с резными наличниками, высокими окнами, крышей, из тёсанных досок с железными вставками на гребнях и главках. По пути нас несколько раз останавливали: бояре кланялись Шуйскому, о чём-то шептались с ним, бросали любопытные взгляды на меня. Один из них, пожилой мужик с длинной седой бородой, даже спросил:

— Василий Фёдорович, это кто с тобой? Родственник что ль?

— Князь, — поздоровался Шуйский. — Долгих лет жизни. — Нет, это не родственник, а лекарь.

Князь прищурился, оглядывая меня с ног до головы.

— А-а-а, — с интересом произнёс князь, — это тот, что Ярослава Андреевича вылечил? Слыхал, слыхал. — После чего он кивнул и отошёл, а мы продолжили путь.

Наконец мы остановились у парадного крыльца великокняжеского дворца. У входа стояла стража, человек десять, все при полном вооружении. А перед крыльцом стояла группа людей. Одежды на них были такие, что на стоимость одного кафтана можно было купить несколько деревень вместе со всеми холопами и скотиной. Золотая парча, соболя, жемчуг. Они разговаривали негромко, но, завидев Шуйского, замолчали.

Один из них выделился из группы и шагнул нам навстречу.

Это был высокий, статный мужчина лет тридцати пяти. Его лицо, обрамлённое аккуратной бородой, было бы красивым, если бы не печать высокомерия, словно выжженная на лбу.

Я напряг память. Кто это? Для простого боярина слишком горд.

— Спешиваемся, — скомандовал мне Шуйский.

Конюхи тут же подхватили поводья. Я спрыгнул с Бурана, поправил перевязь с саквояжем и одёрнул кафтан. Сердце колотилось где-то в горле.

— Князь Михаил Борисович, — склонил голову Шуйский, но не так глубоко, как остальные. Это был поклон равного равному, ну или почти равному. — Здравия желаю.

Меня успели посвятить в некоторые детали. И эта встреча не была случайной. Благодаря ему мы должны были попасть в покои Марии Борисовны. Ведь это было великий князь Тверской, Михаил Борисович*, БРАТ Великой княгини Марии.

(от авторов: в реальной истории Михаилу в 1463 году было 10 лет. Он стал Великим князем Тверским в 8 лет после смерти отца, Бориса Александровича. НО! В этой истории Михаилу 35 лет. Просим при чтении исходить из этого)

— И тебе не хворать, Василий Фёдорович. — ответил Тверской. — Слышал, тебя новгородцы потрепали?

— Бог миловал, Михаил Борисович. Легко отделался, но, честно, в какой-то момент уже мысленно простился со всеми. Сейчас на месте раны маленькая царапина осталась.

— Царапина, говоришь? — Тверской усмехнулся. — А слухи ходят, что тебя чуть к праотцам не отправили.

— Кстати, — Шуйский сделал шаг в сторону, открывая меня. — Позволь представить тебе, князь, этого молодого человека. Это Митрий, тот самый лекарь, о котором я говорил Великому князю.

Тверской медленно перевёл взгляд на меня.

— Лекарь? — переспросил он. — До меня доходили слухи, но я не думал, что они правдивы. Юнец же совсем.

— Юнец, да удалец, — спокойно парировал Шуйский. — Он спас моего племянника от хромоты, мне ногу лечил и дружинников моих и Глеба Ратиборовича с того света вытащил.

Михаил Борисович скривил губы.

— Слышал я про его «подвиги», — сделал он акцент на последнем слове. Франческо дель Кастелло мне всё уши вчера прожужжал. Говорит, мол, появился в Москве какой-то шарлатан, который режет людей, как свиней, и называет это лечением.

Вот оно. Итальяшка времени не терял.

— Франческо — учёный муж, но, поверь мне, Михаил Борисович, у Митрия золотые руки. К тому же он лечит не по книгам Авиценны, а Божьим даром.

Я нахмурился и бросил быстрый взгляд на Шуйского. Эта дорожка была опасной. Но, видимо, он верил в свои силы, раз не боялся, и защитит от церкви.

— Божьим даром? — Тверской фыркнул. — Или дьявольским наущением? Моя сестра, она Великая княгиня. И я не позволю, чтобы к ней прикасался какой-то безродный выскочка.

— Я здесь не для того, чтобы вредить, а чтобы помочь, — набрался я смелости сказать что-то против.

Тверской уставился на меня с искренним изумлением.

— Ты смеешь мне отвечать? — прошипел он, делая шаг ко мне.

Шуйский тут же оказался между нами. Он не сделал ни одного резкого движения, но его фигура словно выросла, перекрывая меня.